Матвеев Андрей Запад – 75:

УГАНДИЙСКИЕ ИСТОРИИ

В КАЧЕСТВЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

Прежде, чем что-то писать, особенно если это связано с историческими событиями, стоит покопаться в Интернете и сверить свои собственные знания с объективной информацией. Широко бытует мнение, что всемирная сеть всемогуща, что она знает всё, и там есть вообще любые сведения, какие только могут взбрести в голову. Я покопался. И могу эту "истину" опровергнуть: Интернет, безусловно, знает очень много, но, как выяснилось, не всё.

Информация в сети не возникает сама собой. Её туда вкладывают люди. А они, к сожалению, могут ошибаться, вольно интерпретировать действительность через выражение своего мнения, а могут даже чего-то и не знать. Соответственно, в каких-то случаях, сведения искажаются, являются недостоверными, неполными, неточными, и уж совсем редко по какому-нибудь вопросу они вообще отсутствуют.

Я столкнулся именно с последним, самым редким в наши дни вариантом: информации, касающейся того, о чём я собирался написать, в Интернете практически нет. Речь идёт о поставках небольшого количества советских танков и бронетранспортёров в африканскую страну Уганду в самом начале 1974 года. Конечно, с точки зрения внешней политики бывшего СССР и международной торговли вооружениями, эпизод почти незаметный. Но ведь все на свете большие, значимые события, как правило, и состоят из отдельных фрагментов, часто как раз незначительных. После того, как я добросовестно и тщательно облазил всемирную сеть, мне удалось найти всего два-три кратких упоминания, да и то очень общего характера, о том, что в середине 70-х годов прошлого века СССР поставил в Уганду небольшую партию бронетехники.

Может, эта информация до сих пор засекречена? Точно не знаю, но сильно сомневаюсь. Во всяком случае, никто мне никогда не говорил о том, что такие сведения составляют военную или, не дай Бог, государственную тайну. И никаких соответствующих бумаг о неразглашении я не подписывал. К тому же со времени тех событий прошло уже 45 лет. По-моему, вполне достаточно для "срока давности". Да и разрешения спрашивать уже абсолютно не у кого. Поэтому считаю себя вправе написать об этом небольшом эпизоде из области международного военно-технического сотрудничества. Думаю, вряд ли своими воспоминаниями, в основном личного и эмоционального характера, я могу нанести какой-то вред технической или политической мощи Советского Союза, уже давно канувшего в Лету истории.

Безусловно, это никакая не историческая справка. Хотя и хронологию, и отдельные факты я старался соблюдать. Скорее, это изложение моих переживаний и эмоций, связанных с пребыванием и работой в Уганде в течение года.

В этих историях много всяких отступлений от основной линии. Цель не в том, чтобы увести читателя куда-то в сторону, а в том, чтобы дополнить чисто африканские, угандийские аспекты какими-то своими, совсем личными воспоминаниями, которые мне показались уместными.

ЧАСТЬ I – КУДА НАС ЗАНЕСЛО; ДЕМОКРАТИЯ ПО-УГАНДИЙСКИ

ПЕРЕЛЁТ

…Раннее утро. Аэропорт Хартум, Судан, Африка. Кругом пустыня, кажется, что взлётно-посадочная полоса сооружена прямо посреди песка. Куда ни глянь, краски сплошь жёлтые с красноватым оттенком. И не то, чтобы тёплые, а по-настоящему горячие, жаркие. Даже небо здесь какого-то выцветшего, бледно голубого цвета, как будто спалённое раскалённым воздухом.

Он волнами поднимается от поверхности, слегка дрожит, и кажется, что всё вокруг тоже подрагивает и плывёт в нём. Да и солнце палит совершенно нещадно, загоняя температуру воздуха куда-то на запредельный уровень, в район сорока градусов. А ведь время ещё только семь тридцать утра. Что же здесь днём-то делается?! К тому же на дворе март месяц, в Москве вообще ещё снег лежит. Я уже не в первый раз попадаю из московских холодов прямиком в африканскую жарищу, но это что-то особенное! Хорошо ещё, что влажность практически отсутствует.

Зовут меня Андрей. Я учусь на четвёртом курсе Военного института иностранных языков, сокращённо ВИИЯ. Со мной рядом друг и сокурсник Михаил. Родное Министерство обороны направило нашу парочку в длительную командировку в самый центр Африки – в экзотическую страну Уганду, расположенную прямо на экваторе. Там нам предстоит работать переводчиками с группой советских военных специалистов по бронетанковой технике.

Одеты мы оба вроде как нарядно и официально, и как раз поэтому и непривычно и неудобно: выходные гражданские костюмы и белые рубашки с галстуками. Особенно достаёт галстук. Я и раньше-то относился к этому предмету мужской одежды очень скептически, но здесь, на африканской жаре он просто выводит из себя. Невольно задумываешься: а зачем он вообще нужен мужикам, этот галстук? Ведь никаких полезных функций точно не выполняет. Ни тепло от него, ни холодно, практической пользы совершенно никакой. Так, предмет украшения для мужчин, что ли? Как-то не очень я понимаю.

Всю эту, говоря армейским языком, "парадно-выходную гражданскую форму" нам выдали в Москве на специальном складе Министерства обороны, расположенном в низком, одноэтажном здании где-то в районе улицы 1905-го года. В принципе, такая сугубо материальная помощь родной страны оказалась очень кстати. Действительно, мало кто из курсантов, проживших три года в казарме, мог похвастаться наличием выходного костюма. Он, собственно, был и не особо нужен. Курсанту ведь много не надо. Подавляющую часть времени мы ходили в форме, а она, как известно, выдаётся щедрым государством. По сути, гражданская одежда нужна была только в выходные, да и то только тогда, когда курсант удостаивался увольнения. На этот случай имелись, естественно, какие-то брюки, пиджак или куртка, три-четыре рубашки, да и всё. Но тут, конечно, случай особый: мы же едем в другую страну, должны представлять свою державу, причем великую. Надо соответствовать.

(Забегая вперёд, скажу, что костюмчик я себе выбрал на складе очень удачный. Как говорится, "главное, чтобы костюмчик сидел". И сидел он как раз очень хорошо. Целый год я надевал его на всякие торжественные и официальные мероприятия и выглядел вполне прилично, не хуже других. Единственным его недостатком был тёмно-коричневый цвет. Поэтому жарко в нём было, всё-таки Африка…)

Судан, как всем хорошо известно из географии, расположен сразу за Египтом, на юг, практически в пустыне и уже совсем недалеко от Уганды, с которой он и граничит (Южный Судан тогда ещё не образовался, была одна единая страна). Это примерно три четверти пути от Москвы до конечной точки нашего путешествия.

Рейс выполнял совсем новенький по тем временам "ИЛ-62" Аэрофлота. Хороший, комфортабельный лайнер. В Хартуме нам настойчиво предложили покинуть его уютную прохладу, выйти на эту дикую жару и пройти метров триста до здания аэровокзала, старого, выкрашенного в странный грязно-красный цвет. В авиационном помещении царил спартанский порядок. Никаких излишеств: вентиляторы на потолке, гоняющие горячий воздух, ряды стульев, да небольшой бар, где предлагались всякие экзотические напитки, типа кока-колы. Никакой иностранной валюты, уж тем более местной, у нас, естественно, не было. Поэтому просто походили, посмотрели всё вокруг и сели на стулья ждать продолжения полёта. Сняли пиджаки, ослабили ненавистные галстуки и, постоянно вытирая со лба пот, вспоминали оставленную всего несколько часов назад Москву.

Ну, и, конечно, строили всякие догадки и домыслы относительно нашего ближайшего будущего. А оно представлялось довольно туманным. В институте нас коротко проинформировали, что будем работать с танкистами. Буквально пару месяцев назад СССР, проявив добрую волю и определённую щедрость, подарил Уганде несколько бронетранспортёров "БТР-152" и танков "Т-34", прошедших Великую Отечественную войну. Но обращаться с такой сложной техникой африканские товарищи не умели. Соответственно Советский Союз направил в страну группу специалистов, которые должны были обучить местное военное население всяким премудростям, присущим этому виду вооружений.

Основываясь на полученной скудной информации, мы ещё до командировки пытались, конечно, как-то подтянуть свои знания бронетанковой терминологии. Читали всякие статьи, словари, благо в институте была прекрасная библиотека. Но всё-таки теория и практика, как говорят в Одессе, это "две большие разницы". Одно дело начитывать термины в книге, и совсем другое пользоваться ими каждый день в работе. Словарь же невозможно запомнить наизусть. Хотя на практике именно это нам и предстояло сделать.

Кроме того, нам с Мишей разъяснили, что поступаем мы в распоряжение военного советника в нашем посольстве. И ещё было известно, что группой переводчиков в Уганде командовал парень, тоже закончивший ВИИЯ, на два года старше нас, уже капитан, Юра В. Вот, и вся информация. Никаких подробностей нам больше не сообщили. Мол, там, на месте всё сами и узнаете…

…В негостеприимном хартумском аэровокзале мы проторчали полтора часа, изнывая от жары. И уже почти совсем от неё изныли, когда нас, наконец, пригласили на посадку, и мы снова взлетели. Через некоторое время в самолёте стало прохладнее. Преобразилась и картина за стеклом иллюминатора. По мере приближения к конечному пункту маршрута, на смену безоблачному голубому небу и практически сплошным пескам внизу, пришли сероватые облака и зелёные краски на земле. Это было удивительно и непривычно. Казалось бы, почти центр африканского континента, должна быть дикая жара, пустыня, ну, и расцветка соответствующая. Миша сидел у иллюминатора, я перегнулся к нему, и мы с большим любопытством рассматривали открывавшиеся в разрывах облаков пейзажи. Ведь нам там жить!

Заходя на посадку, самолёт начал делать широкий круг, и внизу открылась огромная, как море водная гладь.

- Озеро Виктория, небось, - не отрываясь от иллюминатора, предположил Михаил.

(Просто для справки: Как пишет энциклопедия, озеро Виктория расположено в тектоническом прогибе Восточно-Африканской платформы на высоте 1134 м. Площадь — 68 тыс. км², объём — 2760 км³. Это второй по площади внутренний пресный водоём мира (после озера Верхнего на границе США с Канадой). Наибольшая длина 320 км, ширина 274 км. Средняя глубина составляет 40 м, наибольшая - 80 м.)

Начав плавно снижаться, наш лайнер пронзил низкую облачность и довольно долго летел над озером, а потом, завершив положенный разворот, пошёл на посадку. Зелёный ковер внизу стал распадаться на отдельные фрагменты: замелькали сначала массивы деревьев, поля, затем небольшие лужайки, а потом и вовсе стали просматриваться длинные, широкие листья пальм. Сверху всё выглядело красиво. Вскоре появилось и множество небольших домиков – предместья столицы страны Кампалы. (Кстати, название "Кампала" происходит от слова "импала", что означает разновидность антилоп, которых в этой местности видимо-невидимо.)

Посадка прошла без всяких проблем и осложнений. Наш лайнер плавно стукнулся колёсами о бетон и побежал по полосе. За окном мелькали ряды пальм, невысокие длинные строения, аэродромные постройки. Через несколько минут мы съехали с полосы на рулёжку и вскоре прибыли к месту стоянки, шум двигателей полностью стих.

Перед тем, как пассажиры начали выходить, появился командир корабля в строгой тёмно-синей форме, в сопровождении двух красавиц стюардесс, и торжественно вручил всем похожие на какие-нибудь почётные грамоты аэрофлотовкие сертификаты о пересечении экватора.

Произошло это историческое событие, пока мы летели над озером Виктория, совсем незадолго до посадки в аэропорту Энтеббе. Командир объявил по радио, что, мол, обратите внимание, сейчас мы перелетаем из северного полушария в южное. Весь самолёт, естественно, приник к иллюминаторам, пытаясь разглядеть где-то там внизу этот самый экватор, о котором многие из нас только читали или слышали. Однако прославленная писателями и поэтами загадочная линия оказалась действительно только условной, никаких её следов на земной поверхности сверху обнаружить не удалось. Пришлось поверить пилоту на слово и удовлетвориться только красивыми сертификатами советской авиакомпании, что тоже, конечно, было приятно.

Лучезарно улыбаясь, командир поздравил нас с благополучным прибытием в Кампалу - столицу Республики Уганда. Звучало красиво и торжественно. Мы с Михаилом взяли с полки ручную кладь и вместе с остальными пассажирами потянулись к выходу…

СТРАНА И ЕЁ ДЕМОКРАТИЯ

Как известно, Уинстон Черчилль называл Уганду "жемчужиной Африки". Здесь изумительная по своей красоте и разнообразию природа. А в восьмидесяти километрах к востоку от столицы страны Кампалы берёт начало великая африканская река Нил, одна из самых протяжённых в мире – почти 7 тысяч километров.

Климат в стране, можно сказать, просто фантастический. Здесь всегда, круглый год тепло, никаких морозов и снегопадов и прочих осенне-зимних прелестей. Температура воздуха колеблется в среднем от +20 до +25 градусов. Иногда доходит до +30, не каждый день, но всё же случается. Два "официальных" сезона дождей: апрель-май и сентябрь-октябрь. Хотя "сезон дождей" совсем не означает, что прямо два месяца подряд сплошным потоком что-то льётся с неба. Вовсе нет. Дождь обычно идёт всего несколько дней, да и то с перерывами, а к вечеру вообще прекращается. К тому же это совсем не какие-то дикие тропические ливни, как в кино про путешествие Афанасия Никитина в Индию. Просто идёт дождь, иногда сильный, иногда не очень.

А начинаются эти осадки, когда от палящего солнца земля лишается влаги и трескается, пересыхают или сильно мелеют реки и озёра, а трава и листья желтеют, жухнут. И многочисленным животным и птицам становится очень сложно добывать пропитание. Вот тут-то небеса посылают на землю долгожданную и такую необходимую воду. То есть, каким-то совершенно непостижимым образом природа сама себя регулирует. Чудо, да и только!

Кстати, в периоды дождей температура может опускаться аж до +15. Не днём, конечно, днём всё так же тепло, а по вечерам, когда солнце уже село. И это уже, конечно, считается холодом. Местный народ кутается во что придётся. (Да и мы тоже, хоть и привыкшие к холодам, в такие моменты надевали свитера или куртки.)

Но основную часть года всё-таки очень тепло и очень комфортно. Кто-то со мной потом поделился мыслью, что такой климат самый полезный для человеческого организма. Действительно, никаких перепадов, и температура и давление совершенно стабильны. Я уж не говорю о том, что и тёплой одежды не требуется, и дома на зиму утеплять не надо, никакой замены летней резины на зимнюю на автомобильных колёсах, ну, и так далее, всего и не перечислишь. В общем и целом, огромная экономия, причём как для всей страны, так и для отдельных граждан. Кстати, и без кондиционеров мы вполне обходились.

Да и урожаи можно снимать практически круглый год. Правда, это если и работать круглый год. Но в этих тепличных условиях можно и не особенно трудиться: много чего растёт само по себе, вообще без вмешательства человека. Вспоминается, что в своё время ходила такая шутка: "Урожайный год в Африке, это когда сильный ветер. Тогда бананы и кокосы сами с деревьев падают".

В общем, с точки зрения климата, флоры, фауны, природных красот Уганда и есть жемчужина, бесспорно. Но ведь это не просто территория с растениями и животными, не природный заповедник. Там ещё существует государство, люди живут, со всеми вытекающими последствиями. И жизнь социума должна быть как-то организована. В этом смысле Уганду тоже, наверное, можно назвать "жемчужиной". Только уже не по уровню красоты, а в плане того, что редко где ещё такое встретишь.

Что же представляла из себя в то время эта страна, во всех смыслах диковинная?

Большое государство почти в центре Африки. К середине 70-х годов население составляло около десяти миллионов; цифра приблизительная, думаю, вряд ли на тот момент кто-то знал точное количество жителей. (При этом темпы прироста населения просто потрясающие: по этому показателю страна занимает второе место в мире! В результате к 2014 году, по данным переписи, численность жителей в Уганде возросла в три с половиной раза (!) и составила уже около 35 миллионов, а в первой половине 2019 года превысила 43 миллиона человек (!). То есть, с контролем рождаемости, видимо, совсем никак.)

До 1962 года - типичная английская колония в Африке. В школе нас учили, что колониализм – это плохо. Угнетение населения, всякие унижения, издевательства, оскорбления, отсутствие свобод, прав личности, ну, и всё такое. Наверное, так оно, в общем, и было при англичанах. Но я ни подтвердить, ни опровергнуть это не могу, поскольку своими глазами ничего такого не видел. Бог, как говорится, упас. Я-то прибыл в Уганду через двенадцать лет после того, как эти безобразия закончились. Столкнулся уже только с результатами. И последствия именно английского колониализма такими уж зловещими мне не показались.

Поработившие в своё время эту африканскую страну англичане пытались устроить местную жизнь в соответствии со своими потребностями и привычками. Другими словами, они стремились обеспечить себе комфортные условия, сделать так, чтобы им в Уганде хорошо и удобно жилось, примерно как в Англии. Наверное, не особо считаясь при этом с интересами местного населения. Но зато за время своего присутствия они развили какую-никакую промышленность, да и социальную инфраструктуру тоже. Однако угандийский народ, такой же гордый и свободолюбивый как, вероятно, и все африканские народы, эти англо-европейские старания не оценил. Взял, да и выгнал чужеземцев, невзирая на заслуги. И потом долго праздновал победу демократии.

Когда страна находится в колониальном рабстве, задачи демократических сил предельно ясны и понятны: сбросить ненавистный режим и всё и всех освободить. Гораздо сложнее определиться с тем, что делать дальше.

Есть в России такая любопытная поговорка с намёком на типично русские особенности: "Вечером было хорошо, ночью чуть не умер, утром пожалел, что не умер ночью". Вспомнилась она именно в связи с тем, что творилось в то время в Уганде. После многих лет ненавистного колониализма, наступило время освобождения, появилась возможность самостоятельного определения судьбы своей страны. Ну, казалось бы, чего ещё надо? Всё замечательно, стройте, ребята, новую жизнь, приближайтесь к светлому будущему. Но нет, не получилось.

С Угандой свобода от английской тирании сыграла злую шутку. После англичан демократические силы правили страной совсем недолго, меньше девяти лет. В начале 1971 года в стране произошёл государственный переворот, и к власти пришли военные. Всё, по сути, вернулось "на круги своя". С той лишь разницей, что раньше поработители были извне, а теперь таковыми стали свои, родные.

Человек, возглавивший всю эту канитель по смене власти, был личностью интересной, по-своему выдающейся, но по большому счёту – дикой, противоречивой и, как теперь говорят, неадекватной. Двумя словами такое явление не опишешь. Тут важны детали, поскольку они определяли жизнь не только многих отдельных людей, но и целого большого государства.

Когда мы прибыли на работу в Уганду, страной правил военный человек огромных размеров в форме генерала. Он был настолько велик, что здоровенный револьвер в открытой армейской кобуре у него на поясе смотрелся просто маленькой детской игрушкой.

В свободное от управления страной время генерал играл на гармошке и пил крутую местную водку, которая называлась "Варага".

Был очень похож на батьку Махно, только огромный и чёрный, как смоль. Выступал с заявлениями в международной прессе о том, что ООН давно пора перенести в Уганду на том основании, что страна расположена на экваторе и является "центром мира". Человек сам себе присвоил замысловатое звание, которое звучало следующим образом: "Его Превосходительство Пожизненный Президент, Фельдмаршал Аль-Хаджи, Доктор Иди Амин, Повелитель всех зверей на земле и рыб в море, Завоеватель Британской Империи в Африке вообще и в Уганде в частности, кавалер орденов "Крест Виктории", "Военный крест" и ордена "За боевые заслуги"". Однажды он даже объявил войну США. Штаты никак не отреагировали (естественно!), и на следующий день "Его Превосходительство" заявил о своей полной победе.

Звали этого человека Иди Амин Дада. Ранние годы его жизни покрыты мраком, никто точно не знает ни даты, ни места его рождения. Поговаривают, что мать была известной колдуньей, а кто-то даже связывает его семью с племенем людоедов. Начального образования будущий президент так и не получил, не сложилось. Но зато успел в шестнадцать лет принять мусульманство. В середине сороковых годов прошлого века подался в английскую армию, служил то в Кении, то в Сомали рядовым одной из дивизий Королевских африканских стрелков. Активно занимался спортом и постепенно продвигался по службе. По имеющимся многочисленным свидетельствам очевидцев, в военных операциях, связанных, главным образом, с подавлением всяких разных мятежей и повстанческих движений, Амин проявлял большое мужество и хладнокровие. Но не только. В ещё большей степени проявлялась его чрезвычайная жестокость. Очевидно, англичане считали такие качества крайне полезными. В 1948 году он был произведён в капралы, в 1952 году – в сержанты, а уже в следующем году дослужился до уорент-офицера (промежуточное звание между сержантом и младшим офицером). На тот момент это был высший воинский чин, который мог получить темнокожий солдат в британской армии.

В отличие от подавляющего большинства своих сограждан-соплеменников, Амин сумел пойти гораздо дальше. В 1961 английские королевские силы присвоили первым двум угандийцам звание лейтенанта. И среди этих двух, конечно, был Иди Амин Дада.

На следующий год Уганда получила независимость, а Амин – звание капитана и ещё через год – майора. В этот момент у него завязалась сердечная дружба с премьер-министром страны – Милтоном Оботе, который назначил Амина заместителем командующего армией. Вместе они занимались всякими разными делами, причём не только государственными.

Что-то там эта парочка не поделила с правившим тогда первым президентом Уганды, который, по совместительству, был ещё и королём крупнейшего в стране и очень влиятельного вообще в Центральной Африке племени Буганда – Эдвардом Мутесой II. Мутеса обвинил Оботе и его дружка Амина в контрабанде золота из Конго. Президент надавил на парламент, а тот, в свою очередь, потребовал провести соответствующее расследование.

Сделал это Мутеса совершенно напрасно; ни премьеру, ни заму главнокомандующего такие разоблачения были никак не нужны. В результате в марте 1966 года Оботе, при полной поддержке Амина, а соответственно и армии, совершил госпереворот, сместил Мутесу, провозгласил себя президентом, распустил парламент и приостановил действие конституции. Как говорится в любимом фильме "Покровские ворота": "Нормально для духовных людей!". Для нашего военачальника всё, вроде бы, складывалось неплохо. В том же 1966 году Амин был назначен главнокомандующим вооружёнными силами Уганды, а в 1968 году получил звание генерал-майора. Но, как это часто бывает у подельников, Оботе с Амином стали расходиться во мнениях и ссориться. Суть, вроде бы, заключалась в разных взглядах на отдельные вопросы, касавшиеся государственного устройства.

В 1970 году президент решил маленько усилить свою власть и взял на себя ещё и функции главнокомандующего. Статус Амина, соответственно, понизился, ну, и возможности уменьшились. К тому же Оботе собирался в ближайшее время арестовать генерала за элементарное казнокрадство. Дожидаться ареста Амин не стал. В январе 1971 года, пока президент находился на "слёте" Британского содружества наций в Сингапуре, он совершил очередной государственный переворот, захватив всю полноту власти в стране. Подконтрольные генералу войска заняли столицу Кампалу, окружили президентскую резиденцию и заблокировали международный аэропорт Энтеббе. Оботе был обвинён в коррупции и "излишнем покровительстве" одному из регионов страны. "Вот такой процесс!", как писал в своё время наш великий Михаил Жванецкий.

С этого момента в Уганде, по сути, начала устанавливаться военная диктатура. Не сразу, конечно. Придя к власти, по существу ничем не ограниченной, Амин решил, видимо, как-то слиться с народом, а заодно и с прогрессивным мировым сообществом, заявив, что он "солдат, а не политик", и что передаст власть гражданским, как только ситуация нормализуется и будут проведены выборы. Даже восстановил действие конституции. Правда, параллельно объявил себя президентом и верховным главнокомандующим. Членам правительства, своим соратникам, щедро раздавал воинские звания и дарил в личное пользование автомобили "Мерседес". (Спустя четыре года Амин присвоил "себе любимому" звание фельдмаршала, а в 1976 году сам же провозгласил себя пожизненным президентом Уганды.)

Одновременно новый лидер активно развивал то, что он, видимо, рассматривал в качестве "демократии". В стране проводилась суровая чистка кадров. Физически истреблялись те, кто не поддержал Амина во время переворота. Уже к маю 1971 года, то есть за каких-то три-четыре месяца, был практически уничтожен весь высший командный состав армии. Число убитых достигало десяти тысяч (!). Амин целенаправленно истреблял интеллигенцию (как это обычно и делается после революции) и отдельные племена, которые ему чем-то не нравились.

Естественно, придя к власти, диктатор ни в чём себе не отказывал. Жил во дворце сбежавшего английского миллионера, пользовался его большим автопарком, летал по стране на вертолёте и т.п., в общем, делал, что хотел. В самом буквальном смысле. Экономика его особо не интересовала, и она, соответственно, очень быстро пришла в упадок. Иногда интересы экономического развития просто противоречили желаниям или прихотям Амина. Противоречия эти разрешались не в пользу экономики, причём, естественно, с обязательным поиском виновных.

Маленький пример. К началу 70-х годов в стране было полно выходцев из Южной Азии, преимущественно из Индии и Пакистана, которые приехали сюда ещё в период процветания английского колониализма. По сути, они составляли основу угандийской торговли, но, помимо этого, трудились и в других сферах. Так вот, в один прекрасный августовский день 1972 года Амин объявил, что ночью ему приснился вещий сон. Якобы, к нему во сне явился Аллах и призвал изгнать из страны всех "мелкобуржуазных" азиатов. Казалось бы, ну, мало ли, что там во сне привидится. Но приснилось-то это самому главному человеку в стране. Поэтому пятьдесят тысяч таких азиатских предпринимателей тут же получили предписание в 90-дневный срок убраться из страны. Они были объявлены, ни много, ни мало, виновниками всех экономических проблем и бед. Их имущество было экспроприировано и позже передано унтер-офицерам угандийской армии, поддерживающим правящий режим. (Кстати, немного позже экспроприации подверглось и имущество европейцев.) Оставшиеся азиатские бизнесмены были насильственно депортированы из городов в деревни. В результате этой истории производство всех статей экспорта Уганды катастрофически сократилось. К тому же и руководство Великобритании потребовало возмещения ущерба, нанесенного английским предприятиям в ходе "азиатского изгнания", в размере двадцати миллионов фунтов стерлингов. Амин ответил "адекватно", заявив, что пусть сначала королева Елизавета и английский премьер-министр лично прибудут к нему в Кампалу в президентский дворец. А заодно (видимо, воспользовавшись подходящим случаем) предложил королеве передать ему, Амину, свои полномочия главы Содружества наций (!).

Дальше - больше. В стране начался откровенный террор, людей истребляли десятками тысяч. Причем, как свидетельствовали очевидцы, многих Амин убивал лично (по некоторым данным, не менее двух тысяч человек). Видимо, получал от этого удовольствие. Причём каких-то особых принципов он в данном процессе не придерживался. Истреблялись, например, отдельные племена или их самые видные представители, истреблялись христиане, включая священников, уничтожались студенты и преподаватели университетов и т.д. и т.п. Всего за время его правления было убито, по разным оценкам, от трёхсот тысяч до полумиллиона людей. Промышленность, сельское хозяйство, финансы, автомобильные и железные дороги – всё пришло в упадок. К концу правления Амина Уганда стала одной из беднейших стран не только Африки, но и всей планеты.

Единственной группой, которая явно выигрывала от всей этой дикой ситуации, конечно, за исключением самой верхушки правителей, была армия. В 1972 – 1975 годах численность вооруженных сил увеличилась втрое, а военные расходы во второй половине 70-х годов достигали 65% (!) внутреннего валового продукта (ВВП). На всё это требовались огромные деньги, которые взять было практически негде. Соответственно, замораживалась заработная плата в государственном секторе, урезалось финансирование социальных программ и медицины. Причём военнослужащие ребята и сами вносили немалый вклад в уничтожение экономики: офицеры не только получали в пользование предприятия, здания и другое экспроприированное имущество, но ещё и занимались неприкрытым грабежом вообще всего, что только можно было украсть.

Такая, вот, "демократия по-угандийски".

Получив то, что хотел, завоевав власть в стране, Амин решил осмотреться по сторонам. Во-первых, без внешней поддержки Уганде было никак не выжить - экономика почти никакая. А во-вторых, несмотря на всю свою решимость и самоуверенность, ему всё-таки хотелось понять, как на его действия реагирует остальной мир. Первым делом новый президент сунулся на Запад. Его поначалу тепло приняли в Великобритании. Потом он отправился за финансовой помощью в Израиль.

На отношениях с Иерусалимом стоит, наверное, остановиться отдельно. С еврейским государством у Амина случился облом. Оно не прониклось особым доверием к президенту-мусульманину, и никаких денег Уганда не получила. В качестве ответа на такое "жмотство" страна в 1972 году разорвала дипломатические отношения с Израилем. Вскоре, в октябре 1973 года, когда на Ближнем Востоке разразилась "война Судного дня", Амин демонстративно направил группу угандийских офицеров участвовать в боях против израильских сил на стороне Египта и Сирии.

"ШАРОВАЯ МОЛНИЯ"

Летом 1976 года произошёл случай, который, можно сказать, "добил" двусторонние отношения. Случившаяся история получила широкую известность во всём мире. (Подозреваю, что многие вообще узнали о том, что есть такая страна – Уганда, именно благодаря этому инциденту.) Было даже снято несколько художественных фильмов, в том числе со звездой Голливуда Чарльзом Бронсоном в одной из главных ролей, ещё несколько картин по мотивам и документальные ленты. А дело было так…

27 июня 1976 года в Афинах террористы из Палестины вместе с боевиками из ФРГ захватили пассажирский самолёт авиакомпании "Эр Франс", совершавший рейс № 139 из Тель-Авива в Париж. В греческой столице лайнер совершил промежуточную посадку. На борту было 248 пассажиров и 12 членов экипажа. Четверо захватчиков выдвинули требования об освобождении 53 бойцов, членов Организации освобождения Палестины (ОПП) из тюрем Израиля, Кении, Франции, Швейцарии и Западной Германии. При этом они угрожали, что если до 1 июля их требования не будут выполнены, они начнут расстреливать заложников.

После Афин самолёт полетел в Ливию, в Бенгази, где была осуществлена дозаправка топливом, а затем взял курс на столицу Уганды Кампалу.

На тот момент Амин, сильно обидевшись на израильское государство, активно дружил не только с Ливией, но ещё и с палестинскими руководителями. Исходя из этих приоритетов, он дал согласие на то, чтобы захватчики посадили самолёт в аэропорту Кампалы – Энтеббе. Затем согласился, чтобы к четырём угонщикам там же в аэропорту присоединились ещё четыре террориста. После посадки самолёта, заложников разместили в пассажирском терминале, где они содержались под дулами пистолетов и автоматов. Весь аэропорт был окружён угандийскими военными, которые никого не пропускали на территорию, якобы, обеспечивая безопасность заложников, хотя, по сути, охраняли как раз террористов.

1 июля правительство Израиля начало переговоры с захватчиками и добилось переноса срока истечения ультиматума с 1 на 4 июля. Это имело критическое значение, поскольку обеспечивало необходимое израильтянам время для планирования операции по освобождению заложников.

(Любопытный момент. Рассказывают, что в процессе подготовки операции командующий ВВС Израиля Беньямин Пелед поинтересовался у бывшего тогда министром обороны Шимона Переса, собирается ли тот захватить только аэропорт Энтеббе или же всю Уганду. "А в чём разница?" – поинтересовался Перес. Пелед заявил, что для захвата Энтеббе понадобится 100 бойцов, а для того, чтобы захватить всю Уганду – 500. Перес ответил, что следует ограничиться только Энтеббе, захватывать всю страну нет необходимости (!). Интересно, что, по данным разведки, в районе Энтеббе на тот момент находилось свыше двадцати тысяч угандийских солдат и более двухсот единиц боевой техники; в самом аэропорту базировалось около пятидесяти поставленных из СССР боевых самолётов "МиГ-17" и "МиГ-21".)

Путь от Израиля до Уганды совсем не близкий – более трёх с половиной тысяч километров, больше семи часов лёту. Туда самолётам со штурмовой командой топлива хватало, а вот на обратную дорогу уже нет: нужно было где-то совершить посадку и дозаправиться. К тому же требовалось пересечь воздушное пространство какого-то граничащего с Угандой государства. В ходе подготовки выяснилось, что ни один из руководителей стран Восточной Африки не готов предоставить израильтянам такие возможности. Никто из них не хотел портить отношения с Иди Амином, поскольку в военном отношении Уганда их на тот момент превосходила. После долгих переговоров всё-таки удалось получить разрешение на пересечение воздушного пространства и на промежуточную посадку от президента Кении Джомо Кениату. Его удалось в итоге уговорить благодаря активному содействию еврейско-израильской общины в столице страны – Найроби.

Вся операция, получившая кодовое наименование "Шаровая молния", была спланирована за сорок восемь часов. В ней принимали участие около ста израильских спецназовцев.

В 23:00 3 июля в аэропорту Энтеббе приземлился военно-транспортный самолёт "С-130" "Геркулес" ВВС Израиля с заранее открытыми грузовыми люками. Из него выкатились джипы с бойцами и стремительно направились в сторону пассажирского терминала. Во главе колонны ехал "Мерседес"; у охраны аэропорта должно было создаться впечатление, что это сам президент Иди Амин или другое высокопоставленное лицо. По дороге двое часовых приказали кортежу остановиться. Им было известно, что Амин недавно приобрёл белый "Мерседес", а у израильских коммандос машина была чёрного цвета. Часовых расстреляли из пистолетов с глушителями. Но один из спецназовцев, ехавших в следующем джипе, заметил, что часовые ещё живы и добил их огнём из своей штурмовой винтовки.

Эти выстрелы прозвучали как сигнал, штурмовая команда немедленно бросилась в атаку. Перед тем, как ворваться в терминал, через громкоговорители они объявили: "Падайте на пол! Мы - израильские солдаты". В зале с заложниками находился один захватчик с автоматом, который начал стрелять по израильским солдатам и был моментально убит. Остальные террористы находились рядом, в главном холле аэропорта. Коммандос забросали помещение ручными гранатами и расстреляли оставшихся террористов. Перестрелка в терминале продолжалась 1 минуту 45 секунд.

Одновременно приземлились ещё три "С-130", из которых на лётное поле выкатились бронетранспортёры. Их задачи заключались в том, чтобы создать защитный периметр на время осуществления операции и посадки заложников в самолёт, и, кроме того, они должны были нанести удар по дислоцированным на аэродроме угандийским истребителям, которые могли преследовать израильские самолёты после взлёта.

Когда заложники были освобождены, и началась их посадка в самолёт, израильтян обстреляли угандийские военные с диспетчерской вышки. Коммандос ответили огнём из винтовок, пулемётов и гранатомётов. Сопротивление было полностью подавлено. В ходе этой ожесточённой перестрелки был смертельно ранен и вскоре умер командир одной из израильских штурмовых групп – Йонатан Нетаньяху, старший брат нынешнего премьер-министра Израиля (позднее в честь героя всю операцию в Израиле переименовали в "Операцию Йонатан"). И это единственный убитый со стороны коммандос. Правда, ещё пятеро были ранены.

В итоге этой ошеломляющей и беспрецедентной во всех отношениях операции все угонщики и несколько десятков угандийских солдат были убиты. На аэродроме уничтожены одиннадцать самолётов ВВС Уганды. Из ста шести заложников, которые ещё оставались в плену у террористов в аэропорту Энтеббе (часть первоначально захваченных пленников, не являвшихся гражданами Израиля, они отпустили раньше), трое были убиты в ходе операции, около десяти ранены. В Израиль улетели (через Найроби) сто три спасённых заложника. Всего же из 260 человек 12 национальностей, находившихся на борту захваченного самолёта, домой благополучно вернулись 256.

Еще одна из захваченных пленных, 75-летняя израильская иммигрантка из Великобритании, Дона Блох, из-за проблем со здоровьем была доставлена в угандийский госпиталь.

Через час после начала операции первый самолёт с заложниками вылетел в Найроби, а ещё через сорок две минуты Энтеббе покинул последний израильский борт.

Амин был в ярости. Мало того, что израильтяне без спросу вторглись на его территорию, так они ещё и нанесли серьёзный урон вооружённым силам Уганды. Поделать с этим ничего уже было нельзя, оставалось только мстить.

По личному распоряжению верховного главнокомандующего, офицеры угандийской армии похитили из госпиталя несчастную Дону Блох и зверски убили её. А заодно и несколько медсестёр, которые Дону пытались защищать.

Затем, в отместку за то, что Кения помогла Израилю при проведении операции, Амин приказал перебить сотни кенийцев, проживавших на территории Уганды.

Правительство страны официально обратилось в ООН с требованием, чтобы Совет безопасности осудил действия израильских военных на территории суверенной Уганды. Однако никакой резолюции не последовало. Генеральный секретарь ООН лишь слегка "пожурил" Израиль в устной форме. А посол еврейского государства, Хаим Герцог, выступая с трибуны той же ООН, заявил буквально следующее:

"…Мы гордимся тем, что сделали, так как продемонстрировали миру, что в маленькой стране в тех условиях, в которых оказался Израиль,… достоинство человека, человеческая жизнь и свобода являются высшими ценностями. Мы гордимся не только тем, что спасли больше сотни невинных жизней - мужчин, женщин и детей, - но и значением наших действий для дела защиты свободы человека".

К этому можно добавить, что международная военная общественность, хоть и не в прямых формулировках, но, так или иначе, выразила общее восхищение проведённой операцией "Шаровая молния"…

ЗАКОНОМЕРНЫЙ ФИНАЛ

Вернёмся теперь к той внешней политике, которую проводил Иди Амин. Помыкавшись в поисках финансовой помощи от одних крупных капиталистов к другим и ничего особо не добившись, угандийский президент решил резко сменить внешнеполитическую ориентацию и в итоге нашёл общий язык с ливийским лидером Муаммаром Каддафи, как раз боровшимся с мировым империализмом. Ливия стала оказывать Уганде всевозможное содействие. Ну, а там вскоре пришла очередь и СССР.

Понятно, раз народ сбросил какую бы то ни было диктатуру, то его героические усилия должны быть поддержаны самыми прогрессивными мировыми силами. Как раз такой мощной силой себя на тот момент позиционировал Советский Союз. В 1963 году, буквально через полтора года после получения Угандой независимости в страну прибыл посол СССР, то есть официально были установлены "добрососедские отношения". Ну, а потом пошла и материальная поддержка. Значительное место занимало финансирование самых различных проектов, как в промышленной, так и в социальной сфере. А наряду с этим расширялись и поставки самого необходимого для молодой демократии. А что в таких случаях требуется в первую очередь? Безусловно, военная техника. Потому что, как известно, любая демократия должна уметь себя защищать. Собственно, и Амин требовал от СССР именно вооружений. И получал. Самолёты, стрелковое оружие, бронетехнику. Советские военные специалисты оставались в Уганде вплоть до 1979 года.

Как свидетельствует накопленный огромный опыт развития человеческой цивилизации, военная диктатура обычно ничем хорошим не заканчивается. И в первую очередь это относится к самим диктаторам. Забегая вперёд, два слова о том, как всё закончилось для Амина.

В конце 1978 года он развязал очередной военный конфликт с соседней Танзанией, которая предоставила политическое убежище свергнутому президенту Милтону Оботе. Это была большая ошибка, поскольку в данном случае Амин напал на страну, дружественную социалистическому блоку. И соответственно, Уганда лишилась внешнеполитической поддержки. Очень скоро танзанийская армия, вместе с изгнанными из Уганды эмигрантами и недовольными диктатурой Амина частями угандийских вооружённых сил, перешла в контрнаступление, изгнала захватчиков с территории Танзании и вошла в Уганду. В апреле 1979 года она захватила Кампалу. Диктатор бежал в Ливию, а через полгода переехал в Саудовскую Аравию. Где и умер в августе 2003 года в возрасте семидесяти пяти лет…

Я бы, наверное, не стал так подробно описывать весь период правления Амина, но, мне кажется, история эта интересная и поучительная (а для Африки ещё и очень типичная). И, по-моему, она как раз о том, чем может обернуться та свобода, за которую люди воюют, рискуют жизнью, приносят жизни других на алтарь общей победы. Во имя чего всё это? В данном случае получилось, что во имя повышения уровня благосостояния конкретной личности.

Мучает навязчивый вопрос: ничего не напоминает?

Многое из того, что описано выше, происходило сильно потом, уже после моего возвращения в Союз. А пока на дворе стоял март 1974 года…

ЧАСТЬ 2 – ЗДРАВСТВУЙ, УГАНДА!

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В АФРИКЕ

…Мы спустились с трапа и вместе со всей пассажирской толпой прошли по лётному полю в расположенное неподалёку здание аэровокзала из стекла, металла и бетона. Смотрелось оно в целом совсем неплохо и вполне современно. Особенно по сравнению с уже сильно состарившимся на тот момент аэропортом Шереметьево, откуда мы вылетали. Народу было немного, кроме нас ещё какой-то один рейс. Вещи получили быстро, прошли паспортный контроль и вышли в просторный зал прилётов. Нас встречал человек из посольства с листом бумаги в руке, на котором по-русски были написаны наши фамилии. Поздоровались и пошли на улицу, где у него стояла машина.

Дипломатический представитель был очень с нами приветлив. Собственно, дипломаты такими и должны быть. Всю дорогу от аэропорта до города, а это около 40 километров, рассказывал нам об особенностях местной жизни, климата, о том, какая это вообще замечательная страна - Уганда. Потом ещё немного покатал по Кампале, то и дело притормаживая и восторженно описывая те или иные достопримечательности.

Вылет из Шереметьева был очень рано утром, и нам с Мишей пришлось прибыть в аэропорт поздно ночью. Соответственно на момент рассматривания пейзажей по дороге в Кампалу, да и в самом городе мы с ним не спали уже больше суток. Усталость, конечно, сказывалась, и все местные красоты воспринимались слабо, как сквозь туман. Запомнилось только то, что тогда действительно поразило воображение.

Кампала очень отличалась от других африканских городов наличием большого количества зелени. На самом деле я, конечно, не знал, как выглядят другие большие города на этом континенте. Мой собственный африканский опыт на тот момент ограничивался столицей Египта – Каиром, где я уже успел неоднократно побывать. Но Египет всё-таки в большей степени можно отнести не к африканским государствам, а, скорее, к арабским. Это существенная разница. И, тем не менее, по Каиру у меня сложилось впечатление, что африканский город – это жуткая жара, наличие пустыни где-то рядом, плюс почти полное отсутствие растительности.

Столица Уганды никак не соответствовала этому представлению. Поражали и покрытые яркой травой газоны, и множество деревьев, причём не только пальм. Особенно выделялись разнообразные кустарники с большим количеством диковинных цветов, тропический аромат которых залетал в открытые окна машины. Грунтовые дороги, мимо которых мы проезжали, были странного красного цвета. В самой Кампале преобладали утопавшие в тропической зелени небольшие домики в один-два этажа, высоких строений было совсем немного. На этом фоне светлое 14-этажное здание центральной гостиницы – "Кампала интернэшнл" – казалось просто небоскрёбом.

И ещё, помимо местной экзотики, неизгладимое впечатление на меня произвёл автомобиль, на котором нас вёз местный советский дипломат, хотя к самой Африке он не имел никакого отношения. Это была роскошная по тем временам японская машина с очень красивым названием модели – "Тойота Корона Марк II" (так понравилось, что вот на всю жизнь запомнил!). Салон внутри был отделан необычайно приятным на ощупь серым велюром. Снаружи верхняя часть кузова имела светло-серый цвет с необычным серебристым оттенком (много лет спустя я узнал, что такая расцветка называется "металлик"), а где-то по середине корпуса проходили несколько узких полос, каждая из которых ближе к днищу становилась всё шире и темней. И соответственно, вся нижняя часть была уже тёмно-серой. Ни такой расцветки, ни таких машин я никогда раньше даже и не видел, не говоря уже о том, чтобы в них ездить.

Часа через полтора после нашего приземления в Энтеббе мы прибыли в советское посольство. Представились заместителю посла, который, конечно, как положено, провёл краткий инструктаж. Из всех "ценных указаний" я чётко запомнил одно: "Жители Уганды очень свободолюбивый и гордый народ, требуют к себе уважения. Они сильно обижаются на слово "негр", по-английски "nigger" (хотя, чего, казалось бы, обижаться, на правду-то?). Соответственно, слово это ни при каких обстоятельствах употреблять категорически нельзя!". (Кстати, я тогда, видимо, так проникся этим запретом, что потом вообще никогда в жизни при людях слово "негр" не произносил. Только "чернокожий", да и то только в очень редких случаях.) Потом нас отвели в кабинет к Юре В., непосредственному нашему начальнику по линии переводов. Юру я знал ещё по институту, но пересекались мы всего несколько раз. Нас никак нельзя было назвать близкими друзьями, но здесь, в такой невозможной дали от родины, тот факт, что прибыли мы сюда из одной и той же крошечной точки на карте, приобрёл совершенно удивительное значение: Юра воспринимался как почти родной человек. Со всеми соответствующими эмоциями.

Поздоровались мы с ним тепло, как-то, действительно, по-родственному. Юра коротко поведал нам о стоящих задачах. В принципе ничего нового не сообщил, практически всё то же самое, что говорилось ещё в Москве. Правда, уточнил, что местом нашей работы был определён небольшой городок с экзотическим суахильским названием Мбарара, расположенный на юге страны недалеко от границы с Танзанией. Именно в этом месте дислоцировался тот самый батальон угандийской армии, которому и были переданы подаренные Советским Союзом единицы бронетанковой техники. Там работала группа наших военных специалистов, откомандированных в основном прямо из действующей армии, из самых различных гарнизонов, разбросанных по всей необъятной территории страны. Английского никто из них, естественно, не знал. В связи с чем с ними работали три переводчика. Обучение началось чуть больше двух месяцев назад, но сейчас процесс переходил в самую активную фазу, и трёх переводяг уже не хватало. Именно по этой причине мы с Мишей и оказались здесь.

Юра посокрушался, что сейчас, к сожалению, никак невозможно отметить нашу встречу, времени совсем нет. (Кстати сказать, он потом несколько раз приезжал к нам в Мбарару, и мы бурно навёрстывали то, что упустили в этот самый первый день.) Потом пожелал хорошей работы и передал опять в распоряжение того сотрудника посольства, который встречал нас в аэропорту.

Вещи мы из машины так и не вынимали, поэтому просто сели в ту же самую замечательную "Тойоту" и покатили, как говорится, к "месту постоянной дислокации".

Наш водитель сообщил, что до города Мбарара, расположенного к юго-западу от Кампалы, где-то около 180 миль или примерно 290 километров. Мы с Мишей уселись поудобнее на заднем сиденье и приготовились к дальней дороге.

Ощущения были странные. С одной стороны, сильно хотелось спать. Но, с другой стороны, невозможно было оторвать затуманенный усталостью взгляд от мелькавших за окном пейзажей.

Совершенно непривычный к таким диковинным картинам глаз выхватывал каждую проносившуюся мимо мелочь. На подсознательном уровне фиксировалась всякая ерунда, то и дело возникали какие-то необычные ассоциации.

Вот, например, на всю жизнь запомнилась такая забавная штука. Мы уже довольно долго ехали по саванне. Пожелтевшая, пожухлая трава, кое-где одинокие деревья с раскидистой кроной. Постоянно мелькали мирно пасущиеся на огромном просторе дикие животные, и группами и по одному. Вот промелькнуло небольшое стадо зебр. И буквально через пару минут справа у дороги знак "Zebra Crossing", т.е. дословно можно перевести, как "дорогу пересекает зебра". Именно так этот знак и отложился у меня в голове, именно в такой русской интерпретации. И только спустя какое-то время я совершенно случайно узнал, что "Zebra Crossing" на самом деле означает пешеходный переход с расчерченными поперёк дороги белыми полосами. (Собственно, эти полосы, чередующиеся с тёмным асфальтом дороги, и напоминающие раскраску африканских лошадок, и дали название пешеходным переходам во всех англо-говорящих странах мира. Но откуда мне-то это было знать? Советский Союз в то время ещё не относился к числу англоговорящих стран…)

Где-то в середине путешествия наш дипломатический шофёр притормозил и остановился рядом со стоявшим на обочине странным сооружением. В этом месте поперёк дороги была нарисована широкая белая полоса, а на обочине, с обеих сторон на каменном постаменте возвышалось большое, метра два в диаметре, белое бетонное кольцо. Мы вышли из машины. Посольский человек объяснил, что этот знак обозначает экватор. Соответствующая надпись была как раз в верхней части кольца, а внизу две буквы – "N" и "S", обозначавшие соответственно "север" и "юг".

Таким образом, получалось, что за последние несколько часов мы уже во второй раз пересекали эту легендарную условную линию. (Как я узнал гораздо позже, в мире всего 13 стран, территорию которых пересекает экватор, и 6 из них находятся в Африке.) Правда, теперь уже никаких красиво оформленных свидетельств никто нам вручать не стал. (А через некоторое время торжественность этого события вообще сошла на нет; вместе с остальными ребятами мы стали по очереди ездить в Кампалу за почтой каждую неделю, и, соответственно, в течение такой поездки по два раза пересекали экватор. Как это часто и бывает, чудо превратилось в обыденность…)

Когда до конечной точки нашего путешествия оставалось минут сорок, стало темнеть. Процесс оказался тоже необычным. Я очень люблю это загадочное время суток, которое называется "сумерки", со всеми его поразительными и прекрасными полутонами, размытыми красками, неясными силуэтами, где определённость просматривается только в том, что всё это совсем ненадолго. Здесь же, в центре Африки этот волшебный отрезок времени был вообще сокращён до минимума. Всего несколько минут, и от яркого, насыщенного диковинными красками дня не осталось и следа. Бескрайняя саванна, окружавшая нас со всех сторон мягким зелёно-жёлтым ковром, да и сама совершенно пустая дорога, по которой мы мчались на приличной скорости, быстро и неотвратимо погрузились в кромешную темень. Всё видимое пространство ограничилось теперь лишь пределами нашего автомобиля со слабым зеленовато-голубым свечением, исходящим от приборной доски, да тем отрезком шоссе, который выхватывали из темноты два прямых луча мощных фар, включённых в режим дальнего света.

Удивляла и сама дорога. Качество было замечательное. Я, конечно, не мог сравнивать, например, с европейскими трассами, на тот момент в Европе ещё не бывал. Зато напрашивалось сравнение с некоторыми московскими улицами, причём явно не в пользу столицы огромной державы. Здесь, в далеко не самой развитой африканской стране, дорога, как ни странно, была безо всяких ям и колдобин, ровная как стекло: скорость нашего авто постоянно превышала сто двадцать километров, и при этом совсем не трясло. Встречных машин практически не было. Попутных тоже, и за всё время пути ни один автомобиль нас не обогнал. Я поинтересовался, а почему, собственно? Точка зрения нашего водителя-гида оказалась на редкость незамысловатой: в стране вообще мало машин…

НОВОЕ МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА

Мы подъезжали к месту назначения. Прямая как стрела дорога стала уходить влево, и на повороте, вдоль обочины возникло небольшое созвездие огоньков.

- Смотрите налево, ребята, - заметил наш водитель, - это и есть… как это у вас военных называется? А, вот, - "место дальнейшего прохождения службы".

Мы с Мишей, естественно, подались к левому окну, но ничего, кроме тех же неярких огоньков, вытянувшихся в шеренгу вдоль трассы, в кромешной темноте ночи разглядеть так и не удалось.

Минут через десять мы въехали в городок, и трасса незаметно перетекла в главную улицу этого населённого пункта. Вдоль дороги потянулись похожие друг на друга, в основном двух- и трёхэтажные дома с плоскими крышами. Освещался этот городской пейзаж, почти безлюдный, редкими тусклыми фонарями, свет которых носил странный розоватый оттенок. Вскоре мы свернули направо на дорожку, уходящую куда-то вверх, на холм, и через пару минут остановились у двухэтажного дома, окруженного со всех сторон темнотой. Всё, приехали, наконец…

Первое, что поразило меня, когда мы вылезли из машины и принялись разминать затекшие ноги и спины, был необыкновенный, вообще ни с чем несравнимый воздух. Он был наполнен какими-то диковинными, совершенно незнакомыми мне ароматами растений. Что-то фантастическое! Глаза постепенно привыкли к темноте, и я разглядел вокруг дома очертания множества деревьев и кустов. Очевидно, всё это благоухание исходило именно от них.

Дом был большой, двухэтажный, тоже с плоской крышей. Во многих местах стены увиты сильно разросшимся плющом, закрывавшим в общей сложности едва ли не половину фасада. Перед центральным входом высокий, до второго этажа навес. Он сильно выдавался вперёд от дома и держался на двух массивных прямоугольных колоннах. Между колонн проходила деревянная плетёная изгородь, за которой распластался покрытый травой и низким кустарником газон, немного приподнятый над проезжей частью. Вдоль всего газона проходила круговая асфальтированная дорожка, заходящая и под навес. Именно туда, под навес и заехала наша машина. На втором этаже, где-то в середине фасада горело одно окно, свет которого выхватывал из темноты довольно длинный балкон в левой части. На первом же этаже свет, причём яркий, лился потоком изо всех окон без исключения. Полный парад. У входа в дом стояли улыбающиеся люди, человек десять. В основном мужчины разного возраста, плюс три или четыре женщины, очевидно, жёны кого-то из них.

Человек из посольства торжественно представил нас с Мишей, и мы по очереди пожали всем присутствующим руки. Каждый из них говорил что-то типа "добро пожаловать" и называл своё имя, кто с отчеством, кто без. Но на то, чтобы удержать их всех в памяти, сил у нас уже не осталось. Запомнился только командир всей этой команды - Виктор Степанович Ш. (полковник, как потом выяснилось). Вот, всё-таки странное свойство руководителей: почему-то именно они запоминаются в первую очередь, причём, независимо ни от каких обстоятельств.

Мы с Мишкой возомнили было, что весь этот большой сбор протрубили в честь нашего с ним прибытия. Однако, оказалось, что это не так, основная причина заключалась совсем в другом.

Посольский представитель передал местному руководителю пакет, в котором, как выяснилось, прибыли письма с родины, и тот начал выкрикивать фамилии, вынимая очередной конверт. Народ вокруг радостно зашумел.

В тот далёкий вечер, видимо, ещё и в связи с навалившейся усталостью, вся эта ситуация показалась мне забавной. Ну, прямо картинка из советского кинофильма про войну, когда фронтовой почтальон привозит на передовую долгожданные послания от родных, реакция у людей примерно та же. Однако очень скоро, буквально через несколько дней, такое ироничное отношение к этому событию изменилось в корне. Но об этом чуть позже.

Так, вот. После раздачи писем народ коротко обменялся новостями и стал довольно быстро разъезжаться. В доме, кроме нас с Михаилом, остались четыре парня, которые были явно моложе других. Трое из них оказались переводчиками из Горького: Саша К, Анатолий С. и ещё один Саша Ш. Плюс тоже совсем молодой, небольшого роста, светловолосый парень, специалист по электрооборудованию танка, тоже Саша. Очевидно, чтобы не путать его с остальными ребятами, носящими такое же имя, все звали его Митрич (от отчества Дмитриевич).

Когда все старшие товарищи разошлись, мы поднялись с многочисленными Сашами и Толей на второй этаж, и нам с Мишей показали наши жилые помещения. Комнаты были практически одинаковые, просторные, метров по двадцать каждая, не меньше. Стены без обоев, выкрашены в странные, с моей точки зрения, цвета: у окна розовая, остальные – голубые. На полу крупная линолеумная плитка, в основном белая и чёрная, как в шахматах, но местами почему-то красная (?). У меня справа в углу рядом с окном стояла средних размеров кровать, с толстым матрасом и тонким белым (чисто шерстяным) английским одеялом. Недалеко от неё небольшой письменный стол с настольной лампой и стулом. К тому же сразу справа от входа находился вмонтированный в стену довольно просторный шкаф с раздвижными дверями, с кучей полок и двумя одиноко покачивающимися вешалками (как выяснялось, вешалки здесь почему-то были дефицитом; пришлось просить, чтобы прислали несколько штук из Союза). Слева у стены располагался довольно вместительный комод для белья, а рядом, непонятно зачем, стоял низкий журнальный столик. Он меня по-своему поразил, поскольку в Москве никогда в жизни у меня такого столика не было, и я не мог предположить, зачем он мне вообще нужен. Больше ничего в комнате не было. Никаких особых излишеств (за исключением того же журнального столика), но всё, что нужно, присутствовало.

Местные ребята дали нам двадцать минут, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Потом там же на втором этаже все собрались за большим столом, который был уставлен диковинными бутылками, всякими закусками и массивным овальным блюдом с фруктами: ананасами, бананами и нарезанными дольками странными плодами с мякотью ярко-красного цвета. (Как позже выяснилось, это была папайя – очень полезный и вкусный, когда совсем созреет, местный плод. Причём папайевая пальма росла у нас прямо во дворе.) В общем "поляна была накрыта" как положено. Махнули за наше прибытие потом ещё за что-то и ещё… Особо уже и не помню. Алкоголь совершенно расслабил организм, дико потянуло в койку. Ребята понимающе отпустили нас спать, а сами ещё какое-то время продолжали праздник…

Начальство щедро предоставило нам с Мишей несколько выходных дней, чтобы мы потихоньку приходили в себя и привыкали к местным условиям. Наутро, в пятницу встали мы, естественно, поздно, воспользовались вышестоящей добротой. Никого из вчерашних ребят в доме не было, что и понятно – рабочий день всё-таки. Привели себя в порядок и отправились знакомиться с новым жилищем.

В доме оказалось семь спален, по одной на каждого и плюс ещё одна для гостей, две ванных, три туалета, две кухни и две столовых, по одной на каждом этаже. Кроме того, на первом этаже был просторный зал для совещаний. Там же на первом этаже, в кухне мы наткнулись на пожилого, совсем небольшого роста чернокожего мужика в фартуке, который что-то резал и кидал в кипящую кастрюлю, явно готовил обед. Он приветливо нам заулыбался и скромно объявил, что его зовут Джордж, и что он повар. Потом поведал, что работал ещё у англичан, когда страна была колонией Британии, в каком-то богатом доме. Джордж оказался первым встреченным нами местным аборигеном, причём ещё и сносно говорящим по-английски. Немного поболтали с ним, заодно проверяя, насколько наши институтские знания языка позволяют вообще общаться с живущей тут публикой. Результаты эксперимента, как это ни странно, нас удовлетворили. Ну, и, помимо прочего, состоялся первый контакт с совершенно другой цивилизацией!

Дело близилось к одиннадцати. С вечера ребята предупредили, что сегодня, то есть в пятницу рабочий день заканчивается как раз в одиннадцать, и все приедут в наш "большой дом" (так, оказывается, называли это здание, причём не только советские специалисты, но и местные граждане) на еженедельную политинформацию, которую проводили все по очереди. Мы с Михой разошлись по своим комнатам, сменили майки на рубашки, а шорты на брюки, вышли на крылечко, закурили и стали ждать прибытия коллектива.

Вскоре к дому подъехали одна за другой две машины, и из них стали высаживаться наши специалисты. Первым оказался красивый "Пежо-504" серебристого цвета, универсал (то есть с пятью дверями, включая багажник). За рулем сидел тощий чернокожий парень, а рядом на пассажирском сиденье – наш руководитель Виктор Степанович. Сзади расположились ещё два пожилых совработника, а между ними молодой парень с короткими светлыми волосами.

Вслед за "Пежо" подъехал белый микроавтобус (как теперь говорят "минивэн") "Фольксваген". Первым из него выскочил низкорослый местный водитель, который обежал машину спереди и открыл большую дверь в салон, откуда вышли ещё несколько мужиков.

Все поздоровались с нами и прошли в большой зал на первом этаже. Расселись кружком на стулья, кресла и диван, и кто-то из специалистов приступил к политинформации. Сразу стало ясно, что это чистая формальность: человек, не особо напрягаясь, просто зачитывал вырезанные из газет статьи, информируя окружающих о том, что происходило в мире. Теперь уже, конечно, не вспомнить, о чём шла речь именно на том нашем собрании. Но представить себе это совсем нетрудно: наверняка клеймили позором мировой империализм и с удовлетворением отмечали достижения советского народа.

Политинформация была несколько скомкана из-за нашего с Мишей приезда. После краткого зачитывания газет, нам стали задавать вопросы, что, мол, да как там сейчас в Союзе. В общем, завязался обычный трёп, и у нас появилась возможность чуть ближе познакомиться с местным контингентом. Практически со всеми мне потом, так или иначе, пришлось работать, поэтому хочется попробовать охарактеризовать их уже с учётом будущего опыта. Коллектив был небольшой, да и жили мы все, можно сказать, бок о бок, постоянно общались. Конечно, не как на подводной лодке, но всё же довольно близко. И, как это обычно и бывает, с кем-то такое общение было более, а с кем-то и менее приятным.

КОРОТКО О ЛИЧНОМ СОСТАВЕ

Наш начальник, Виктор Степанович Ш., был относительно немолодым уже человеком, лет пятидесяти пяти, крепкого телосложения, с красивый седой шевелюрой. По большому счёту на полковника он был не очень похож. Командные нотки в голосе, присущие военному в таком звании, звучали крайне редко. Наоборот, он часто улыбался, как-то хитро прищуривая глаза. В итоге оказался вовсе даже неплохим мужиком. Хотя, конечно, начальство, оно и есть начальство, всегда вызывает у подчинённых недовольство чем-нибудь. Но этот вариант руководителя был далеко не самым плохим. С коллективом у него были ровные хорошие отношения, не омрачаемые всякими заморочками, связанными с соблюдением субординации.

Обязанности его заместителя исполнял коренастый, не очень высокого роста и тоже не совсем уже молодой (как мне тогда казалось), лет около пятидесяти, мужчина, который постоянно шутил, улыбался и громко раскатисто смеялся. Звали его Александр Петрович К. Как и положено хорошему заму, мужиком он был хитрым и умным, ладил и со своим непосредственным начальником и с коллективом. Можно даже сказать, что, преследуя всякие свои личные интересы, был ближе к коллективу, чем к руководителю. За что рядовой народ одарил его простым русским именем Петрович.

Дальше был человек по имени Николай Николаевич Т., специалист по радиооборудованию, которого явно поощрили заграничной командировкой перед пенсией. Он был постарше других, наверное, где-то в районе шестидесяти с лишним лет. Совсем короткие тёмные с сединой волосы, лицо сосредоточенное, но глаза время от времени улыбались, причём отдельно от лица. Просто какой-то "чеширский кот" из Алисы в Стране чудес. Но в отличие от "улыбки кота", он ещё и разговаривал. А соответственно и поучал часто, бывая при этом и упрямым и грубоватым. Наверное, как я теперь уже понимаю, сказывался возраст.

Как и все остальные наши специалисты, Николай Николаевич совершенно не владел английским. Однако постепенно, прислушиваясь к переводчикам, нахватался отдельных слов, которые, как он, видимо, полагал, имели ключевое значение с точки зрения общения с местным персоналом. Его коронкой было выражение "Поехали!" или "Давай, поехали!", которое по-английски звучит как "Лэтс гоу!" (Let's go!). Когда мы садились в машину, чтобы ехать в часть или наоборот домой, Николай Николаевич вытягивал вперёд руку, повелевающе взмахивал кистью и при этом отработанным командным голосом громко произносил "Изгой!". Судя по его решительному и уверенному выражению лица, у него не было никаких сомнений, что он говорит на английском.

С Николаем Николаевичем какое-то время "посчастливилось" работать Михаилу, которого он постоянно доставал всякими придирками. Апофеозом был случай, когда на одном из занятий, после того как Миша перевёл его длинную тираду, связанную с чудом передачи радиосигналов, он вдруг спросил:

- Ну, что? Ты точно всё перевёл?

- Конечно, точно, - отвечает Михаил.

- Ну, тогда переведи мне теперь на русский, что ты им там напереводил. Я должен убедиться, что всё правильно…

Рядом с Николаем Николаевичем сидел эксперт в области вооружений - Валентин Иванович Ш. Было ему немного за сорок, довольно симпатичный. Часто улыбался, но… как-то не очень искренне. Как позже очень точно писал всё тот же Михаил Жванецкий: "И самовар у нас электрический, и сами мы довольно неискренние". Это точно про Валентина Ивановича. Он и сам часто пытался шутить и на шутки, вроде бы, реагировал, но тоже как-то не очень адекватно. Однажды этот человек на полном серьёзе возмутился тем, что зарплата у него почти такая же, как у переводчиков. И это, с его точки зрения, было полной несправедливостью. Ведь он "специалист высокого класса, высшую математику знает (!)". А переводчики, мол, целыми днями только треплют языком и ничего не делают. Такой вот борец за справедливость.

За ним человек примерно того же возраста – Юрий Петрович, специалист по ходовой части, с короткими светлыми волосами и с обманчиво приятным и открытым лицом. С ним я работал меньше других, но могу сказать, что мужик был очень даже себе на уме.

Компанию дополняли два молодых парня. Одним из них был Митрич, живший в нашем же доме, с ним мы вчера уже познакомились. Он читал курс по электрооборудованию танка. Отличался довольно длинными (для армии) светлыми волосами и густыми пшеничными усами. Роста был невысокого, а из привычек, как вскоре выяснилось, преобладали две: он без конца курил и любил крепко выпить. В целом парень был общительный, весёлый и беззлобный (особенно, когда не пил).

Именно с Митричем мне пришлось работать первые пару месяцев. И, надо сказать, с этим повезло. Мы с ним как-то сразу поладили. Выдающейся личностью он не был, но дело своё знал хорошо и не отличался ни занудством, ни подлостью. Не зная практически ни слова по-английски, к переводу моему никак не придирался. Вроде бы оно и естественно: если не знаешь язык, чего придираться к переводу? Однако не все специалисты вели себя с переводчиками именно таким образом. Взять хотя бы того же Николая Николаевича.

Второго парня, механика-водителя, специалиста по вождению и ходовой части танка, звали Лёша. Немного повыше Митрича, худощавый, с совсем короткими светлыми волосами и улыбчивыми глазами. Не очень разговорчивый, но в меру общительный и доброжелательный. К тому же большой мастер своего дела, настоящий профессионал. В принципе работать с ним было легко и приятно.

Ну, и, конечно, присутствовали три переводчика из Горького. Саша К. был довольно высокого роста, с густыми тёмными вьющимися волосами, озорными глазами и немного странными, какими-то, я бы сказал, изысканными манерами. Довольно резкий контраст с остальной военизированной публикой. Не припомню, чтобы он когда-то сильно печалился или грустил. Наоборот, всё время улыбался сам и старался поднять настроение окружающим. Если опуститься до формальных, шаблонных определений, Саша "занимал активную жизненную позицию" и во многих случаях проявлял полезную инициативу, на что другие были неспособны, а, может, просто не считали нужным её проявлять по причине элементарной лени.

Также контрастировал с окружающими и второй Саша – Саша Ш. Парень среднего роста с прямыми тёмными волосами, спокойный, уравновешенный, даже несколько флегматичный, умный, рассудительный, очень интеллигентный. Здесь можно привести множество исключительно позитивных эпитетов. С этим Сашей у меня в итоге установились какие-то особенные отношения. Сейчас мне кажется, что мы с ним были в чём-то очень похожи. Хотя, может, я просто примазываюсь к хорошему человеку.

(Здесь не могу не остановиться на одном важном для меня моменте. Надо сказать, что взаимоотношения в нашем небольшом коллективе в целом складывались совершенно нормально. Ну, были, конечно, какие-то разногласия, как, собственно, и в любой группе людей, объединённых одними и теми же целями, живущими одними и теми же интересами. Но никаких особых ссор, скандалов не было. В первую очередь это относилось, конечно, к ребятам-переводчикам. Мы были молоды, примерно одного возраста, к жизни относились без лишних сложностей, да и делить особо было нечего. К тому же находились мы в очень интересной стране, вызывавшей такое любопытство, которое, пожалуй, отодвигало многое другое на второй план.

Так вот, именно с Сашей Ш. у меня произошёл случай, который не вписывался в общую идиллическую картину доброжелательных и ровных отношений. В своё оправдание могу сказать, что эпизод этот был единичным, исключительным и совершенно нетипичным. И, тем не менее, мне до сих пор за него стыдно.

Произошёл этот инцидент где-то почти в самом начале моей африканской жизни, и он существенно отразился на моих дальнейших отношениях с ребятами, особенно с Сашей Ш.

Суть заключалась в том, что в тот раз кто-то из переводяг должен был поехать с группой наших товарищей на какую-то очередную экскурсию. Дело было в выходной день, жарко, уезжать из прохладного дома никуда не хотелось. Я валялся на кровати и читал книжку. Зашёл Саша и попросил съездить с этой группой именно меня. Объяснил тем, что, вроде, моя очередь. Действительно, в этом плане существовала определённая очерёдность, но я к тому времени ещё особенно не вник. Ехать настолько не хотелось, что я отказался, даже не особо аргументируя. Просто сказал, что не хочу. Думаю, со стороны это выглядело довольно нахально, если не сказать нагло…

Когда я заявил, что никуда ехать не хочу, Саша сначала замолчал, а потом вдруг… у него в глазах блеснули слёзы. Согласитесь, реакция, мягко говоря, не совсем обычная. Во всяком случае, у меня такое случилось в первый раз в жизни. Никогда раньше никто так на мои слова не реагировал. И это было настолько неожиданно, что я совершенно растерялся.

Пару минут в комнате стояла полная тишина. Наконец, до меня дошло, что нужно что-то сделать, как-то разрядить ситуацию. Я вскочил с кровати, подошёл к Саше и обнял его за плечи. Потом стал совершенно искренне просить прощения. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони и тихо сказал, что всё, мол, нормально, ничего страшного.

Сейчас уже не могу вспомнить, поехал я куда-то в тот раз или нет. Но очень хорошо помню, как мне было стыдно. За то, что как-то так небрежно, не особо вникая, обидел хорошего человека. А в том, что Саша хороший человек, я потом убеждался практически ежедневно. Он оказался очень мягким, тонким, интеллигентным парнем, и общаться с ним было одно удовольствие. В итоге мы крепко подружились. И уже после Уганды они с женой приезжали к нам в гости в Москву, а мы с Таней ездили к ним в Горький. Такие дела…)

Ну, и, наконец, Анатолий С. Длинноватые светлые волосы, худощавая фигура, открытый весёлый парень. Постоянно шутил, рассказывал анекдоты, общительный, доброжелательный, душа коллектива.

Вообще этих трёх переводчиков мне объективно описывать сложно. Все они оказались отличными ребятами, с которыми у меня в итоге сложились очень тёплые, дружеские, прямо какие-то родственные отношения, продолжавшиеся уже и после Африки. Все ребята были с юмором, без каких-то ненужных никому заморочек. К тому же и проблемы и интересы были у всех общие, что тоже очень сближало.

Пожалуй, единственным отличием между нами была зарплата. У ребят из Горького она была выше, чем у нас с Михаилом. Но я не помню ни одного случая, чтобы на этой почве возникали какие-то конфликты. Мы просто воспринимали это как данность, зависть отсутствовала начисто.

Вот, такой подобрался здесь советский контингент. Многие черты характера каждого из этих людей обнаружились гораздо позже. А пока мы с Мишкой смотрели на них на всех, в общем-то, одинаково, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что они уже хорошо знают, как здесь и что, накопили определённый опыт работы, и нам следует прислушиваться к их мнению и относиться к ним с уважением…

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МБАРАРУ!

После политинформации специалисты разъехались. Как выяснилось, каждый из них жил в отдельном доме, кто-то с женой и с ребёнком, кто-то просто с женой, а некоторые в ожидании приезда жены. Митрич ушёл к себе в комнату, а ребята-переводчики посидели, покурили с нами и поинтересовались, чем мы с Михой собираемся заняться.

План был очень простой: хотелось сходить в город и посмотреть, что здесь да как. Всё-таки заграница, хоть и странная какая-то, непривычная. Мужиков такая перспектива не очень вдохновила, они-то всё уже давно здесь исходили. Поэтому пожелали нам успеха и тоже разошлись по комнатам.

Вышли мы с Михаилом из дома, и опять на нас нахлынули невероятные запахи. Точно не знаю, как пахнет чистый озон, никогда этим газом отдельно не дышал. Но в народе говорят, что воздух после грозы – это и есть чистый озон. Этот запах мне, конечно, был хорошо знаком, как и каждому. И, вот, именно такой воздух мы с Мишей и вдыхали, выйдя из дома. За исключением того, что грозы-то никакой не было. Получалось, что здесь таким был просто обычный, можно сказать, повседневный воздух.

(Шестнадцать лет спустя я приехал работать в Канаду. Через полтора месяца, в конце мая 1990 года случился очень короткий, буквально на полтора дня визит сюда первого президента СССР Михаила Горбачёва. Прилетел он в столицу страны - Оттаву, где в то время не было практически никаких предприятий, соответственно, окружающую среду ничего и не загрязняло. Сойдя по трапу с самолёта, он вдохнул всей грудью местный воздух, а потом заявил, что за такую чистоту нужно взимать налог. Уверен, многие канадцы тогда вздрогнули: вот, только этого налога ещё и не хватало! Конечно, по сравнению с Москвой в Оттаве окружающая среда чистейшая. Но, вот, интересно, что бы сказал уважаемый Михаил Сергеевич, если бы он посетил небольшой африканский городок Мбарара? С тем, чем там дышали люди, с этим "чистым озоном", ни одна Канада не может сравниться, не то, что Москва.)

Единственной примесью, которая несколько разбавляла, а, вернее, ещё и обогащала эту, можно сказать, чистейшую газообразную среду, был сказочный аромат всё тех же многочисленных растений. Теперь, уже при свете стоявшего практически в зените яркого солнца, мы могли внимательно рассмотреть близлежащую флору. На буйной свежей зелени разросшихся по всей территории кустов яркими пятнами выделялись самые разнообразные цветы – большие, маленькие, вообще ещё не распустившиеся бутоны с расцветкой от бледно розового до красного, жёлтого, тёмно синего, почти чёрного. Красота неописуемая! Многие из них я видел в первый раз в жизни, и уж точно никогда не сталкивался с таким разнообразием флоры, даже в ботаническом саду на ВДНХ, куда в детстве очень любил ездить с бабушкой. Воздух благоухал запахами всех этих непонятных цветов и высоких деревьев, окружавших здание. Всё пространство просто утопало в зелени. А сам дом выглядел островком, который со всех сторон омывала красота причудливых растений, перемешанная с этими неповторимыми ароматами. Вот уж никак я не ожидал таких чудес от самого центра Африки.

И эти запахи, и яркое солнце, и окружавшая нас природа, и предвкушение новых, невиданных впечатлений – всё создавало приподнятое настроение. Мы не спеша спустились с нашего холма от дома и почти сразу попали на центральную улицу города с чисто английским названием – Хай стрит.

Выйдя на тротуар, мы с Мишей приложили ладони козырьком ко лбам, защищаясь от яркого солнца, и осмотрелись по сторонам. Направо улица вела вверх, и совсем недалеко здания по её обеим сторонам почти сходили на нет. Ничего интересного там не просматривалось, к тому же и тащиться в гору по жаре как-то не хотелось. Зато налево улица уходила вниз, и вдалеке как раз наблюдалась большая пешеходная активность. Всё указывало на то, что там и находится центр городка. В общем, в итоге мы решили двинуть налево.

Машин на проезжей части было немного, преобладали велосипеды, иногда с характерным грохотом проезжали мотороллеры. Зато пешеходное движение в этот час было оживлённым. Правда, называть всё это "суетой", к какой мы привыкли в Москве в разгар рабочего дня, я бы не стал. Конечно, отдельные люди куда-то сильно спешили, но таких были считанные единицы. В основном прохожие передвигались спокойно, никуда особенно не торопясь, даже с некоторым достоинством. Как писал позже про Одессу Михаил Жванецкий, народ "гулял постепенно". При этом на всей достаточно длинной улице не было НИ ОДНОГО (!) человека с белым цветом кожи.

Не успели мы пройти и ста метров, как начались сюрпризы. К нам подошёл человек в белых одеждах неопределённого возраста, но, скорее, пожилой, чем молодой, и радостно заулыбался. Мы с Михой, естественно, тоже остановились, не совсем понимая, в чём, собственно, дело. Человек протянул руку, которую мы по очереди пожали. При этом он на ломаном, но понятном английском торжественно произнёс приветствие, звучавшее примерно следующим образом: "Я знаю, что вы из "большого дома ". Рад приветствовать вас в нашем городе. Добро пожаловать в Мбарару!". И, махнув нам на прощание рукой, всё с той же доброжелательной улыбкой, не спеша пошёл своей дорогой.

Какое-то время мы с Мишей стояли, глядя друг на друга, не понимая, как на это реагировать. Ну, действительно, с чего бы это вот так просто на улице тебя приветствует совершенно незнакомый человек, которого видишь в первый и, скорее всего, в последний раз в жизни, ну, где это видано! И ведь ничего ему от тебя не надо, просто захотелось сказать хорошие слова двум приехавшим в его город ребятам. Как вообще?

Может, и в России где-то такое принято. Вполне вероятно, хотя я с этим никогда не сталкивался, как-то, видимо, не повезло. Но тут-то был вообще африканский континент, даже не Ближний Восток и не Северная Африка, где, по слухам, зародилась цивилизация, а, соответственно, и культура должна бы быть на высоте. Я уже говорил, что не раз до этого бывал в тех местах, но культурный уровень проживающего там населения большого впечатления не произвёл. Мягко говоря. И потом, действительно, даже расположенный, вроде бы, и в Африке Египет – это всё-таки арабская страна, и кожа у людей там смуглая, но совсем не чёрная. С настоящей африканской "глубинкой" практически ничего общего.

А мы сейчас оказались именно в "глубинке", в самом центре того огромного пространства, которое называется "чёрная Африка". Даже ассоциации с этими местами в то время были не очень светлыми. Большинство населения Советского Союза во времена "железного занавеса" вообще мало, что знало про этот регион. Считалось, что "чёрная Африка" была такой большой колонией разного мирового империализма. Негров однозначно угнетали, уровень культуры, да и вообще жизни был гораздо ниже среднего, и бедный местный народ бегал по саванне в набедренных повязках с луками и копьями, охотясь на всяких экзотических животных, чтобы добыть себе хоть какое-то пропитание. Вот, такая невесёлая картинка складывалась в сознании среднего обывателя, жившего в СССР. В какой-то степени она разбавлялась известной всем по многочисленным фотографиям советских корреспондентов красивой экзотикой местной природы. Ну, и всё, пожалуй.

И вот, в самом сердце этой, вроде как невежественной, "чёрной Африки" мы наблюдаем картину, которая больше ассоциируется с какой-нибудь высокоразвитой цивилизацией (может даже, я извиняюсь, с коммунизмом?!).

Вполне возможно, что в определённой степени это было проявлением некоего подобострастия, оставшегося ещё от общения с англичанами, или связанного с нашей принадлежностью к местным военным, которые пользовались практически неограниченными правами. Но чисто внешне такая приветливость выглядела, как искреннее, доброе отношение.

(Здесь хотелось бы немного пояснить. В то далёкое время большая политика нас особо не интересовала. Никаких популярных нынче разговорных общественно-политических программ (которые теперь называют модным словом "ток-шоу") на советском телеэкране ещё не было. Интернет даже не проектировался. А в отношении прессы создавалось такое впечатление, что газеты в СССР, где публиковались абсолютно безликие, неинтересные, однообразные и нудные статьи о какой-нибудь очередной битве за урожай или о партийных пленумах и съездах, писались специально для того, чтобы такой интерес у населения отбить напрочь. Как совершенно справедливо замечал профессор Преображенский в гениальном Булгаковском "Собачьем сердце":

"И - Боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет. - Да ведь других нет, - возражал Борменталь. - Вот никаких и не читайте."

Мы и не читали. Хотя в те времена о "Собачьем сердце" почти никто и не слышал. Просто газеты были такие, и гениальность Булгакова именно в том, что он за много лет сумел предвидеть описанную ситуацию с советской прессой. Впрочем, не только с ней.

Объективно, конечно, в Уганде имело место угнетение населения. Но мы в это дело особенно не вникали, да и просто не знали и не могли знать многих вещей. У нас была своя работа, и мы старались выполнять её как можно лучше, независимо ни от какой политики. Что мне представляется совершенно правильным. Вся политика происходила где-то там, на высоком уровне. В обычной жизни ни с какими проявлениями откровенного угнетения или какого-то геноцида мы не сталкивались. За исключением, может быть, нескольких случаев, когда довелось наблюдать откровенный страх со стороны местных жителей в отношении военных. Но это были лишь отдельные эпизоды.

А так обычные люди от всех этих сложных и грязных политических разборок, как правило, были далеки. И у большинства из них превалировали не особенно замутнённые какими-то социально-политическими взглядами нормальные человеческие эмоции. Вот они и проявлялись таким странным для нас образом.)

Мы двигались дальше вниз по улице Хай стрит, и время от времени к нам подходили люди, приветливо здоровались и сообщали, как они рады, что мы теперь будем жить в их городе. Чего скрывать, было это, конечно, и очень непривычно и очень приятно. То же самое повторялось и в многочисленных местных лавочках и небольших магазинчиках, куда мы с Мишей заходили просто из любопытства, узнать, чем здесь торгуют, и что почём.

В итоге, со всеми многочисленными остановками на выслушивание приветственных слов и заходами в торговые точки, нам удалось пройти вниз по улице, наверное, метров пятьсот, не больше. Солнце клонилось к закату, а темнело здесь, как мы вчера убедились, быстро. Поэтому, стараясь ни на что больше особо не отвлекаться, двинули в обратную сторону, на наш холм…

В выходные ничего выдающегося не происходило. Мы с Михаилом отоспались, ещё раз сходили в город, потихоньку освоились в доме и ближе познакомились со своими коллегами-переводчиками. Ребята пожаловались, что работы становится всё больше, людей не хватает, и их грузят по полной программе. Мы с Мишей, посоветовавшись, пришли к выводу, что в данный момент для нас очень важно было поскорее разобраться, что здесь к чему, освоиться и, как теперь говорят, "въехать в тему". А то чувствуешь себя как-то глупо и неприкаянно. В итоге решили не дожидаться окончания подаренного нам начальством отпуска и выйти на работу прямо с понедельника, чтобы хоть как-то помочь мужикам. Не звери же, понимаем…

ОСОБЕННОСТИ УЧЕБНОГО ПРОЦЕССА

МЕСТО ПРОХОЖДЕНИЯ СЛУЖБЫ

Утром в понедельник мы поднялись вместе со всеми, привели себя в порядок, позавтракали и вышли на площадку перед домом. Ребята курили, шутили, улыбались, болтали между собой, дожидаясь транспорта на базу.

Наконец, за нами пришёл автобус, все дружно погрузились и двинулись в путь. Мы с Мишей прильнули к окнам, с любопытством рассматривая всё, что попадалось на глаза по дороге. Однако маршрут оказался совсем коротким. Минут через десять на тянувшемся справа вдоль дороги подъёме показался длинный высокий забор из металлической сетки. По ту сторону забора замелькали стандартные светлые одноэтажные дома, похожие на какие-то хозяйственные постройки.

- Это наши учебные классы, - пояснил кто-то из ребят.

Вскоре автобус свернул направо. Вверх на холм уходила широкая заасфальтированная площадка, которая где-то посередине прерывалась всё тем же забором и встроенными в него металлическими воротами. Слева у ворот возвышалась небольшая сторожевая будка, что-то типа КПП (контрольно-пропускного пункта). А перед ней стояло странное сооружение: на невысоком постаменте красовался буквально вмазанный в бетон пулемёт. Очень напоминавший наш революционный "Максим", только без щитка. Ребята объяснили, что это "грозное оружие" было отбито в качестве трофея у врага в ходе последнего конфликта с соседней Танзанией. И с улыбкой добавили, что как у инженера Полесова в известном всем романе, пулемёт этот "был очень похож на настоящий (по сути, он и был настоящим), но не работал".

Из помещения слева бодро выскочил чернявый часовой, распахнул перед нами ворота и, лихо козырнул, даже щёлкнув при этом каблуками. Мы торжественно въехали в воинскую часть. Начиналось то самое "дальнейшее прохождение службы".

По территории были разбросаны небольшие одноэтажные строения с учебными классами и здание побольше, должно быть, штабной корпус. Действительно, рядом с входом там уже стояли наши специалисты, включая начальника. Мы вошли внутрь, и нас с Мишей представили командованию части. После чего всех развели по классам. Начинались учебные занятия.

Классы, где и проходил весь основной процесс, ничего особенного из себя не представляли. Совершенно обычное прямоугольное помещение с несколькими окнами и столами для учеников. У стены, где был вход, стояла стандартная школьная чёрная доска, да левее в углу у окна стол с двумя стульями для преподавателя и переводчика. Вот, и всё. Просто родная советская школа, да и только. Курсантов на занятия обычно набиралось от пятнадцати до двадцати пяти человек, в зависимости от состава группы и изучаемого предмета.

Наш первый рабочий день пришёлся на "день смеха" – 1 апреля. Но мне лично особенно весело не было. Хоть мы и готовились в Москве, и изучали терминологию, но это всё была теория, а практика оказалась совсем другой. Приходилось напряженно вспоминать нужные термины, тщательно подбирать слова. На этом первоначальном, самом сложном этапе перевод, слава Богу, был последовательным (хотя потом частенько приходилось переводить и синхронно, что гораздо сложнее), то есть, несколько предложений говорил инструктор, а потом я, стараясь чётко всё запомнить, повторял то же самое на английском. При этом соображать требовалось очень быстро, чтобы никого не задерживать. Конечно, через неделю-полторы процесс вошёл в нужное русло, как-то нормализовался, но первые несколько дней были по-настоящему сложными.

Вообще процесс перевода на учебных занятиях был необычным и странным. Далеко не все угандийские военные, особенно низших чинов, понимали язык великого Шекспира. Поэтому часто на занятиях из числа курсантов в классе назначался человек, "владеющий" английским и суахили. Я переводил с русского на английский, а потом местный военнослужащий толмачил с английского на родной для большей части аудитории суахили. И что уж там в итоге доходило до чернявых курсантов, оставалось полной загадкой.

Общий распорядок дня был следующим. Подъем в семь тридцать утра, завтрак. К половине девятого выезд на занятия.

До половины первого четыре часа занятий с перерывами по 15 мин. Между вторым и третьим часами перерыв 30 минут, в течение которого обычно пили чай там же в части. Потом с половины первого до половины третьего обед. Обедать уезжали домой, благо недалеко. С половины третьего и до пяти вечера опять занятия, после чего возвращались домой. Дальше либо было просто свободное время, и каждый занимался, чем хотел, либо проводилась тренировка по волейболу (а иногда и игра с какой-нибудь местной любительской командой), часа полтора. Ну, а потом, где-то в семь – в половине восьмого ужин, затем обычно кино. Насчёт кино постараюсь подробнее написать дальше.

В пятницу был короткий день, занятия заканчивались в одиннадцать. Потом обычно все направлялись в расположенный прямо в части армейский магазин, речь о котором тоже пойдёт несколько позже. После магазина все мужчины собирались в "большом доме", где в течение часа в обязательном порядке проводились политзанятия, которые, как я уже говорил, сводились к простому чтению газет вслух, причём в качестве "политинформаторов" выступали все по очереди, включая начальство. Потом наступали выходные до утра понедельника.

Таким вот образом была организована наша работа и жизнь в течение недели.

ПОЛЕВАЯ ВЫУЧКА ВОЙСК

Учебный процесс не ограничивался только занятиями в закрытых помещениях, где изучалась теория, каковая без практики, как известно, усваивается плохо. В глубине территории части размещались основные предметы изучения - настоящие советские боевые машины – бронетранспортёры и, главное, прошедшие войну танки "Т-34". На боковой броне одного из них неизвестный советский умелец незнамо чем высек незабываемую надпись: "Вася 1945 г. Берлин". Уму непостижимо, как вообще можно было что-то высечь вручную на прочнейшей танковой броне, и как такое чудо могло сохраниться и попасть в Африку!? Вот, ведь, судьба!

Гараж, где стояли "стальные кони", представлял собой выкрашенный в зелёный цвет навес со стенами из обычных пластиковых щитов с трёх сторон. Передней стены не было вовсе, очевидно, для того, чтобы машины могли беспрепятственно выезжать и заезжать. Никаких серьёзных помещений из кирпича или бетона не требовалось. Климат вполне позволял обходиться без серьёзных стационарных строений. И дело даже не в том, что круглый год тепло, а, скорее, в том, что СТАБИЛЬНО тепло. Никаких особых перепадов температуры и никаких времён года – сплошное вечное лето.

Так вот. Именно здесь, в этом гараже и проводились те самые практические занятия, без которых все полученные знания остаются всего лишь сухой теорией. Кроме них, иногда бывали ещё и всякие практические мероприятия с выездом за пределы воинской части. Например, занятия по вождению танка.

Конечно, это было гораздо интереснее, чем сидеть в душных классах. Выезжали обычно на одном - двух танках, и чтобы не пугать местное население, ехали подальше от города. Там, как положено, сажали курсантов по очереди за рычаги управления. Инструктор размещался рядом с будущим механиком-водителем, ну, и переводчик, конечно, здесь же в башне танка. Для практических занятий нам выдавали зелёные, защитного цвета комбинезоны, такие же, как и у всех наших курсантов.

Однажды на таких занятиях наш инструктор-механик Лёша дал и мне "порулить". Залезаю сначала на броню, затем в башню. Все внутренние поверхности танка окрашены в светло-серый цвет. Чёрными пятнами выделяются всякие приборы и приспособления. Стараясь ничего не задевать, протискиваюсь вниз к маленькому водительскому сиденью, обтянутому чёрной кожей, сажусь и пытаюсь устроиться поудобнее. Спинка откинута таким образом, чтобы водитель почти лежал. Пробую поднять её, как в автомобиле, но ничего не получается. Очевидно, такое фиксированное положение водителя задумано изначально. Наконец, я немного осваиваюсь и теперь готов к движению.

На голове стандартный чёрный танковый шлем, абсолютно такой же, в каких всего за тридцать лет до этого воевали с фашистами советские танкисты. И сижу я внутри совершенно реальной, легендарной боевой машины. Не какого-то там учебного, а самого что ни на есть настоящего танка, который не только непосредственно относится к тому времени, но ещё и сам участвовал в боевых действиях. Он и стрелял, и летел вперёд на врага, и по нему стреляли. Сами собой возникают соответствующие мысли и ассоциации.

Я закрываю глаза, пытаясь представить себе, что чувствовали ребята, шедшие в бой на такой машине. Причём представляю совершенно конкретного человека – Михаила Климентьевича, папу моей жены Тани. Человека, который прошёл всю эту нечеловечески трудную и великую войну именно в такой "тридцатьчетвёрке".

Да, безусловно, вокруг броня, и уж от всяких шальных пуль защита надёжная. А если стрелять будут не из ружья или автомата, а из пушки? Спасёт ли тогда эта прочная сталь? Что если снаряд всё-таки пробьёт броню и влетит в башню? И будет взрыв или в лучшем случае возникнет пожар, и огонь быстро доберётся до боекомплекта. Как быть в такой ситуации? Отключиться от боя, тушить пожар или срочно выбираться наружу?

Хотя вряд ли, конечно, во время боя ребята сильно задумывались о таких вещах. Нужно было выполнять приказ, идти вперёд, решать конкретные задачи, и на всякие теоретические рассуждения элементарно не оставалось времени. Да и ни к чему они, наверное, были в той ситуации…

На первый взгляд, абсурдные какие-то мысли, если учитывать окружающую обстановку. За толстой боевой бронёй мирная земля, расположенная к тому же в жуткой африканской дали от тех мест, где реально шла война. Но думаю, что и в России у современных мальчишек, залезающих пусть даже в старый танк в каком-нибудь музее боевой славы, вряд ли могут появиться аналогичные мысли. Всё-таки война отошла уже слишком далеко. А вот для моего поколения, родившегося всего через несколько лет после окончания Великой Отечественной, это вполне нормально. Мало того, что соответствующее отношение прививалось родителями практически с рождения, оно, по-моему, прочно заложено в нас ещё и на генетическом уровне. И это отношение, которое складывается из нашей памяти, ощущений, нашего восприятия окружающего мира, уже ничем и никогда не выбить и не вытравить. Даже и пытаться не стоит, бесполезно.

Ну, ладно, вернёмся всё-таки в танк.

В шлем встроены наушники, на шее ларингофоны для внутренней связи. Стоящий рядом в башне Лёша выдаёт ценные указания. Я включаю зажигание, выжимаю сцепление, врубаю передачу и начинаю потихоньку двигаться. По прямой всё идёт более-менее нормально. Но вот Лёша командует повернуть направо и объясняет, как при этом надо работать рычагами. Пытаюсь выполнить его указания и чувствую, что сил не хватает. Рычаги очень тугие, никаких гидроусилителей нету и в помине, чтобы их передвинуть, требуются значительные физические усилия. Хорошо, что вокруг сплошь равнина, ни оврагов, ни холмов. Не представляю, как бы я смог преодолеть такие препятствия. А ведь во время войны ребята-танкисты как-то с этим справлялись, активно маневрировали, действовали в ускоренном режиме боя. Ох, какая же непростая работа! И всё это я немножко чувствую на себе.

В общем, в итоге вылезаю я из танка с мокрым на спине комбинезоном. За рычаги управления после этого больше не садился, вполне хватило одного раза. В дальнейшем просто торчал в башне, переводя команды Лёши…

Запомнился ещё один случай с занятиями по вождению. С утра было пасмурно, но очень тепло и сухо. Пока ехали от части до места занятий, пошёл дождь. Вначале мелкий, ленивый какой-то. А потом вдруг ливанул во всю мощь. И тут на наш дружный экипаж полилась вода. Из всех танковых щелей, которых, оказалось немало. В общем, потекла боевая машина.

Это было как-то неожиданно. Ни в каких других танках я в дождь (да и без дождя) никогда не ездил, сравнивать ни с чем не мог. Из знаний, полученных ещё в институте, мне было известно, что в современных машинах предусмотрена полная герметизация, включая даже и на случай химической атаки или переходов под водой. Но наш-то танк был времён Второй мировой. Скорее всего, там тоже предусматривались какие-то более-менее герметизирующие прокладки, но, поскольку машина была совсем старая, они, наверное, просто разрушились от времени. Не знаю. Но намочило нас здорово. Хорошо ещё, что было, мягко говоря, не холодно. И снова сама собой возникла параллель с войной: как же парни в таком танке воевали и в дождь, и в жару, и в дикие морозы? Как они вообще всё это выдерживали? Представить себе такое здесь, в тепличных африканских условиях было крайне сложно…

Самыми, пожалуй, интересными занятиями на природе, в рамках нашей "полевой выучки войск", были танковые стрельбы, которые командование части организовало ближе к концу учебного курса.

Стрельбище соорудили также за городом, в живописной холмистой местности. Собственно, сооружением это называть было бы не совсем правильно. Просто местные ребята выбрали подходящую площадку. Она представляла собой практически совершенно ровную долину в несколько километров длиной и пару километров шириной, окруженную с трёх сторон довольно высокими холмами. Место идеальное. Танки располагались в одном конце этой долины, а мишени установили в её другом конце, на склоне холма. Местных жителей поблизости не наблюдалось, но на всякий случай по периметру полигона патрулировали соответствующие военнослужащие.

В качестве мишеней использовались большие металлические круглые бочки из-под топлива. Их расставили на склоне холма какими-то причудливыми фигурами с таким расчётом, чтобы при попадании танкового снаряда они разлетались максимально зрелищно. Вообще, как показала жизнь, местные ребята очень любили всякие шумные и зрелищные эффекты…

(Где-то в середине учебного курса, по запросу нашего начальства, из Москвы прислали фильм про Отечественную войну замечательного советского режиссёра Юрия Озерова "Освобождение". Вернее, не весь фильм, а только ту его часть, которая называется "Огненная дуга". Там подробно рассказывается о танковом сражении на Курской дуге. Сражение было грандиозным: по статистике, в нём с обеих сторон участвовало до 6 тысяч (!) танков. Грандиозным был и сам фильм, особенно батальные сцены.

Фильм прислали в таком формате, который можно было показывать на большом экране. Выбор для его демонстрации был небольшой - в городке Мбарара имелся один единственный кинотеатр под названием "Лотос". Правда, довольно большой по местным понятиям, человек на триста. Там и устроили показ. Вход был бесплатным, и народ в зал набился битком, так что даже в проходах люди и сидели и стояли.

Пока шли общие кадры, показывали войну в целом, народ сдержанно гудел. Но когда на экране начались боевые сцены с танками, ситуация изменилась коренным образом.

Никакого перевода на суахили или соответствующих субтитров, естественно, не было. Правда, перед началом сеанса выступил наш руководитель и очень кратко обрисовал суть того, что будет происходить на экране, о чём там вообще речь. А потом просто шёл обычный текст на русском. Но каким-то непостижимым образом зрители очень быстро разобрались, где "свои", а где "чужие", и реагировали на происходящее как надо. Когда наши советские танкисты пошли в атаку, зал просто взорвался. И не только аплодисментами, а ещё и совершенно дикими какими-то криками, выражавшими высшую степень радости и восхищения. Причём радость во всех этих криках и воплях проявлялась совершенно отчётливо, как будто рвавшиеся вперёд на экране наши танки освобождали от страшной фашистской чумы не расположенный где-то там, за тридевять земель абсолютно незнакомый им Советский Союз, а их родную Уганду.

Поскольку всех желающих местный кинотеатр с первого раза вместить всё равно так и не смог, сеансы фильма пришлось повторять потом ещё несколько раз. Публика была в полнейшем восторге, а у нас на занятиях в течение нескольких дней только и было разговоров, что об этом кино.)

Ну, так вот. Единственным "инженерным" сооружением, находившимся на той позиции, откуда стреляли танки, немного сбоку, являлась выстроенная из светлых, свежеструганных досок высокая, метров в пятнадцать, командная вышка. Сделана она была хорошо, по всем правилам. На самый верх, где расположился КП (командный пункт) с прекрасным обзором, вела угловая деревянная лестница. В самом КП была смонтирована радиоаппаратура для связи со стреляющими танками. Вокруг по периметру – довольно широкая площадка, куда можно было выйти покурить и понаблюдать сверху за всем происходящим, главным образом, за стоявшими на огневой позиции двумя танками.

Я стоял на вышке с молодым местным лейтенантом, весёлым, с широкой белозубой улыбкой, который и командовал процессом. Серьёзности особой он не проявлял, воспринимая всё происходящее как какую-то большую забаву. Даже приказы отдавал весело улыбаясь. Более-менее серьёзным, а, скорее, сосредоточенным он стал, когда все приготовления были закончены. Стоя на вышке и зорко вглядываясь вдаль, как настоящий боевой генерал, он вдруг посерьёзнел и торжественно скомандовал: "Огонь!".

Один из танков выпустил первый снаряд. Раздался громкий хлопок выстрела, и снаряд с характерным свистом полетел в сторону далёкого холма. Там он разорвался метрах в тридцати от цели, сильно взрыхлив землю. Было интересно наблюдать всю траекторию полёта снаряда полностью, от начала до конца, такого я никогда не видел.

Наши специалисты дали инструкции, как нужно скорректировать огонь. И с пятого выстрела снаряд, наконец, попал в бочки. Звука взрыва мы почти не услышали, зато было хорошо видно, как мишень разорвало вдребезги, и металлические куски разлетелись на много метров вокруг. Находившаяся внизу вокруг танков группа курсантов радостно заорала, засвистела, захлопала в ладоши. Как всегда ликование было очень мощным. Создавалось впечатление, что местная армия только что выиграла очень важное сражение, а, может, и вообще целую большую и трудную войну, напрочь разгромив сильно превосходящие силы противника.

В таком же духе стрельбы продолжались ещё несколько часов. Пока шёл процесс, я разговорился с лейтенантом, который, как выяснилось, был произведён в этот чин совсем недавно, за какие-то заслуги "в боевой и политической подготовке". Сам он был родом из угандийской глубинки и с белыми людьми раньше практически не сталкивался и не общался. Парень с каким-то наивным удивлением обнаружил, что мы в целом и не очень-то сильно отличаемся от местного населения. Вроде как, тоже "нормальные" люди. Единственным, что он воспринимал с трудом, был наш белый цвет кожи. Несколько смущаясь, но достаточно мягко и тактично, он пояснил, что для него (а, судя по всему, и вообще для местного населения) наша белая кожа являлась свидетельством чего-то не совсем нормального, ущербности какой-то. И потом с улыбкой добавил, что для угандийцев все белые вообще на одно лицо. То есть, им было трудно нас различать (!).

В итоге, к концу этого необычного и увлекательного учебного дня все несколько мишеней были победоносно разбиты, местные ребята отликовали, и мы, усталые, но довольные, вернулись в расположение части.

Интересно, что туда и обратно нас вёз на своей машине всё тот же лейтенант. Автомобиль был просто шикарным, мне в таких ездить ещё не приходилось. Даже оставившая яркий след в памяти "Тойота Корона Марк II" по сравнению с ним померкла. Это был каких-то невероятных размеров американский "Плимут" очень красивого золотистого цвета. Однако поразили даже не его размеры и не раскраска, а амортизаторы. Мы ехали по обычной деревенской грунтовой дороге с покрытием, далёким от идеального. Но машину совершенно не трясло, она не подскакивала на неровностях, а лишь мягко и плавно покачивалась. Причём не только по вертикали, но и в горизонтальной плоскости тоже. Это было нечто! Как будто мы плыли по морю в какой-нибудь шаланде. Лейтенант нам потом рассказал и даже показал, что в нижней части корпуса были установлены специальные гидравлические цилиндры, которые и обеспечивали горизонтальную и вертикальную плавность в процессе движения. (Кстати, там же в Африке я наблюдал необычную автомобильную гидравлику и на одной из моделей французского "Ситроена". Перед началом движения за счёт аналогичных, видимо, цилиндров приподнимался вообще весь корпус, увеличивая тем самым клиренс машины, то есть расстояние от днища до дорожного покрытия.)

ГЕРОИЧЕСКИЙ РЕМОНТ

Вспоминается ещё один интересный момент, связанный с практическими занятиями. Почти в самом начале учебного курса руководство запросило из Москвы специальный автомобиль технического обслуживания, такую передвижную ремонтную мастерскую с набором разных приспособлений и инструментов. В условиях Африки, где даже достать обычный молоток часто оказывалось большой проблемой, такая мастерская была совершенно необходима для поддержания в рабочем состоянии и возможного ремонта танков и бронетранспортёров, тем более таких старых, как не знаю что. Москва по каким-то причинам тянула и всё никак не присылала обещанный технический автомобиль. Ну, и как почти всегда бывает в таких обстоятельствах, конечно, случилась неприятность: у одного из танков полетел двигатель. Он натурально заглох, не запускался и всё. Проблема не просто технического характера, но ещё и в значительной степени политическая. Ну, как же, дружественный Советский Союз подарил грозные боевые машины, и уже совсем скоро одна из них вышла из строя. Что же, спрашивается, подарили-то? В общем, речь шла, ни много, ни мало, о спасении престижа нашей великой страны.

Что уж там с этим движком произошло, сказать не могу, я не вникал, всё равно ничего бы не понял. Но ремонт, как выяснилось, требовался серьёзный. Провести его непосредственно внутри танка оказалось невозможно. Поэтому двигатель необходимо было как-то вынуть, отремонтировать и установить обратно. С учётом особенностей местной технической инфраструктуры и полного отсутствия соответствующих инструментов - задача с множеством неизвестных и очень небольшими шансами на успех.

И вот, на глазах у совершенно изумлённых африканских курсантов, провозившись пару дней и пользуясь исключительно примитивными подручными средствами, наши специалисты во главе с Лёшей извлекли из танка его, можно сказать, сердце – могучий двигатель. Для этого они из трёх кусков металлических труб длиной метра по три каждый соорудили высокую треногу. Перекинули через верх стальную цепь с насаженным на её конец массивным крюком. Потом, с трудом подлезая под двигатель, отсоединили все контакты, какие были, обмотали его такой же цепью, которую зацепили крюком, и, используя местную живую рабочую силу, вытянули весь агрегат наверх. Как и во всех других случаях, каждое успешное действие сопровождалось массовым хлопаньем в ладоши и громкими восторженными криками многочисленных бездельничающих зрителей.

После всего этого цепь с крюком закрепили за что-то прочное, остановив подъём двигателя на удобной для работы высоте. Ещё примерно неделю два наших товарища, и опять в основном Лёша, возились с самим агрегатом, причём больше всего времени уходило не на конкретную работу, а на то, чтобы достать где-нибудь нужный инструмент или деталь, или же придумать, чем их заменить. Ребята практически полностью разобрали двигатель, устранили случившиеся неисправности и, наконец, собрали его в первоначальное состояние. Вот, именно этот завершающий работу этап стал полной неожиданностью для всей многочисленной военной публики. Курсанты наши просто поверить не могли, что такую сложную хреновину, такой большой агрегат можно было после полного "расчленения" на отдельные части, даже винтики, собрать воедино, причём без обычно остающихся в таких случаях лишних деталей.

Когда ремонт был полностью закончен, и двигатель опять собрали в единое целое, его, с помощью той же треноги и цепей, медленно и аккуратно водрузили на законное место в корме танка. На это мероприятие собралась вообще вся воинская часть. Опускание двигателя в корпус машины сопровождалось овацией и традиционными восторженными криками. А уж что творилось в тот момент, когда Лёша всё подключив к бортовым танковым системам, ещё и успешно его запустил, описать вообще очень сложно. Ну, просто полнейший восторг и всеобщее ликование! Как на Первомайской демонстрации в наше время. Когда кто-то выкрикивал сильно патриотический лозунг, огромная толпа взрывалась криками "Ура!!!!!", аплодисментами, свистами и ещё какими-то неразборчивыми, но очень громкими звуками и возгласами. Реакция примерно такая же. (Лично я испытывал никак не меньший восторг и полнейшее восхищение работой наших специалистов. Из местных жителей, наверное, кто-то тоже работал относительно тяжело. Правда, думаю, совсем немногие, всё-таки население здесь по большому счёту особенно не надрывалось, ни на "трудовом фронте", ни в "битве за урожай", да практически нигде. Поэтому настоящий ударный труд им вряд ли доводилось видеть. А мне доводилось, я из такой страны, где это явление широко распространено. Но то, что сделали наши специалисты, с учётом специфических условий, даже для меня было равносильно настоящему трудовому подвигу.)

После этого легендарного ремонта Лёша стал, ну, просто национальным героем. Может, и не всей Уганды (если перефразировать известную песню, "Я вам не скажу за всю Уганду, вся Уганда очень велика…"), но в масштабах воинской части городка Мбарара – совершенно точно…

ВСТРЕЧИ С "БОЖЕСТВОМ"

Конечно, считать Уганду, даже в то далёкое время, какой-то первобытнообщинной страной было бы неправильно. На лицо были признаки нормальных, вполне современных человеческих отношений, которые мы, в том числе, и на себе ощущали. Но и причислять её к развитым, с экономической и социальной точки зрения, государствам тоже вряд ли было возможно. Племена, старейшины, копья, луки, стрелы – всё это было. Мы-то видели эту атрибутику в основном в декоративном исполнении, рассчитанном на туристов. Но где-то совсем в угандийской глубинке те же самые копья и стрелы наверняка были и боевыми. Вообще, в целом складывалось стойкое ощущение, что далеко не вся страна живёт в 70-годах ХХ века.

Ко всему прочему, по непроверенной информации (а проверять никто из нас не рискнул, слава Богу!), где-то ещё жили и племена людоедов. Ну, и, конечно, очень были распространены всякие ритуальные штуки.

На таком фоне формировалось и соответствующее отношение к местным лидерам. Они, безусловно, находились наверху местной иерархической лестницы, кто ниже, кто выше. Но дело даже не в этом. Сама эта "лестница" была всё-таки другой, хотя, безусловно, чем-то и похожей на аналогичные структуры в других странах. Точнее говоря, насколько можно было тогда судить, таких "лестниц" было две. Одна чисто политическая, состоявшая из различных представителей местных официальных властей: в первую очередь, военных, всё-таки диктатура, ну, и руководителей общин, муниципалитетов, органов управления провинциями, власти федеральной, немногочисленных экономических структур. Вторая была связана с иерархией уже не такой официальной, скорее, духовной. Всякого калибра предводители, вожди племён и т.п. Думаю, они играли не менее важную роль в жизни местного общества, а, может, и самую главную. Ведь, с точки зрения обычных граждан, свои места, должности они получали не по указаниям от вышестоящего начальства, а вроде как непосредственно от высшего духовного начала. Соответственно, и отношение к ним было совсем другое: не только с должным уважением, но и с необходимым душевным трепетом. Как к представителям высших сил, причём высших не по официальным должностям, а в связи с их положением во всеобщем пространстве, можно даже сказать, в космическом масштабе.

Понятно, что Иди Амин, человек, занимавший самую верхнюю ступеньку, причём, судя по всему, сразу обеих этих социальных лестниц, чтился где-то на уровне посланника Бога на земле и большинством местного населения приравнивался к божеству. И, конечно, каждое его появление вызывало у людей полнейшее благоговение и эмоции, близкие к экстазу.

Совсем вскоре после нашего приезда, "божество" снизошло до городка Мбарара. Насколько я в итоге смог понять, это была обычная армейская инспекторская проверка. Мол, надо бы посмотреть, как там, в глубинке идёт процесс обучения славных угандийских военнослужащих ребят. Случилось это знаменательное событие в субботу 20 апреля 1974 года.

Новостью начальство "осчастливило" нас прямо накануне, в пятницу вечером. По этому случаю утром подъём, естественно, состоялся ни свет, ни заря.

Президент прилетел в начале двенадцатого на красивом вертолёте. Весь местный гарнизон застыл в приветственном строю на площадке внутри воинской части. Амин вылез из вертолёта и величественно и торжественно обошёл ряды своих подданных, явно причислив к ним и нашу небольшую группу. Кто-то из свиты, спохватившись, представил нас, он в ответ кивнул. Потом всем, включая и меня, пожимал руки и время от времени коротко бросал какие-то приветственные слова на английском.

Я видел президента впервые, и, нужно честно сказать, произвёл он на меня совсем неплохое впечатление. Ничего кровожадного в его облике не читалось. Обычный чёрный человек в военной форме. Правда, в данном случае форма была генеральской, да и рост у человека огромный. На поясе пистолет в открытой полевой кобуре, на голове тёмная пилотка. Вместе с тем, он всё-таки сильно выделялся в окружавшей его толпе, по всему было видно, что это большой начальник. И свита многочисленная, и рост, и осанка такая важная, и повадки соответствующие - человек явно преподносил себя в дар всем окружающим.

(Через несколько дней в местной газете появилась соответствующая фотография, где Иди Амин пожимает руки нашим специалистам. Был там и я. Много лет хранил вырезку из этой газеты, но в итоге, в процессе многочисленных переездов, она куда-то затерялась. К большому моему сожалению. Всё-таки, как ни крути, свидетельство исторического масштаба…)

Амин пообщался с местным военным начальством, как положено, принял воинский парад славного мбарарского гарнизона и часа в два улетел. А нас пригласили в часть на устроенный в его честь приём. Пили пиво, не сильно распространённую тогда в России кока-колу, виски, хороший французский коньяк. Командование части и наши руководители обменялись приветственными речами, добавив необходимой торжественности событию. Потом там же в части в просторном зале был обед. Угощали вкусным мясом козла, огромной бараньей ногой, цыплятами, пшеничными лепёшками. Здесь же я впервые попробовал самое распространённое, да и самое национальное в Уганде (национальнее уж некуда!) блюдо, которое едят либо просто так, само по себе, либо в качестве гарнира (к мясу, например), и которое называется матоке.

Если совсем просто – это пюре из бананов, чем-то похожее на наше традиционное картофельное пюре.

(Кстати, пару слов о бананах. На сегодняшний день, как пишут в интернете, потребление бананов на душу населения в Уганде самое высокое в мире. Приводятся цифры от 220 и аж до 450 (!) килограммов в год на каждого жителя. Точно, видимо, никто не знает. Но даже самый низкий из этих двух показателей не идёт ни в какое сравнение с потреблением в других странах: в США – это в среднем 12 килограммов, а в России и того меньше – всего около 3 килограммов в год на человека. Бананов в Уганде огромное множество, самых разных сортов и на любой вкус. Например, очень полюбились немного необычные, совсем маленькие по размерам - чуть больше большого пальца на руке, спелые плоды. Причём если есть их "сырыми", ничего особенного, ну, банан и банан. Но мы ели их не просто так, а жареными (!). Готовил это абсолютно диковинное для советского человека блюдо наш повар Джордж. Он чистил каждый банан, разрезал его вдоль, на две половинки, а потом выкладывал на сковородке. И жарил. Иногда просто на масле, а иногда ещё и обваливал в муке. Объеденье!

Но больше всего нравились мне крупные, крупнее обычных, плоды розово-красно-жёлтого цвета. Когда они висели на ветках (а я частенько видел их в дикой природе), вдобавок к нестандартной, весёленькой такой расцветке, в нижней части банана росли ещё какие-то красивые цветочки, сильно украшавшие и сам плод и всё дерево. Но самое главное их отличие заключалось не во внешнем виде, а в каком-то немыслимом вкусе. Больше всего было похоже на пропитанный алкоголем бисквит торта, только ещё и со вкусом банана. Можете себе представить? Умопомрачительное что-то!

В то время в Москве, действительно, продавались именно такие бисквитные торты, обильно пропитанные какой-то алкогольной жидкостью, чем-то вроде рома, но вкуса банана в них не было и в помине. Вообще, в России тогда с бананами была большая напряжёнка. На самом деле их попросту не было, даже в Москве. Зато в Уганде в этом смысле наблюдалось полное изобилие. Местные ребята ели их и на завтрак, и на обед, и на ужин, то есть круглые сутки. Причём, как это ни странно, в пищу употреблялись, главным образом, не спелые бананы с привычной нашему глазу ярко-жёлтой кожурой, а зелёные, недозрелые, из которых, собственно, и готовилось это самое распространённое блюдо - матоке.

Image result for matooke meal

Прежде, чем готовить матоке, совершенно зелёные бананы чистят, причём не руками, поскольку кожу от неспелой ещё мякоти отодрать крайне затруднительно, а ножом (прямо как наш картофель). Потом их варят и мнут. Правда, в отличие от картошки, конечная съедобная масса получается совсем пресной: в процессе приготовления не используются никакие специи, даже соль. Зато уже готовое пюре поливают всякими вкусными подливками, и в целом получается совсем даже неплохо. Ну, и к тому же постепенно к этому вкусу привыкаешь. Просто деваться некуда, ведь это самое матоке в Уганде вообще везде. Совершенно точно также как в России картошка. Или даже хлеб. И уж куда бы нас потом ни приглашали местные жители, без этого главного блюда никогда не обходилось.)

В общем, президент улетел, мы отобедали и отвеселились в нашей гостеприимной воинской части, а потом ещё и дома добавили. Так что праздник удался на славу...

Во второй раз "солнцеподобный" осчастливил нас своим посещением в субботу 25 сентября 1974 года. В этот раз "радостную" весть привёз из столицы накануне в четверг наш шеф Виктор Степанович. Вместе с президентом должен был приехать и Посол Советского Союза Алексей Васильевич Захаров. Естественно, накануне в пятницу, после работы, в большом доме был объявлен грандиозный аврал. Как будто и президент и посол должны были прийти к нам в гости, попить чайку и осмотреть все наши помещения на предмет соответствия каким-нибудь "высоким требованиям".

Встал я в девять утра. Меня, правда, пытались поднять ещё раньше, но я ни на какие провокации не поддался. Начальство приказало: "Быть готовыми к одиннадцати!". Ну и чего тогда вставать раньше времени?

Приводить себя в порядок пришлось очень тщательно. Шеф довёл до всеобщего сведения, что у посла есть одна характерная черта: "Он не терпит никаких, даже малейших отклонений от этикета". И ещё авторитетно добавил, что посол с малолетства на дипломатической работе, и это всё у него, мол, в крови. Деваться было некуда. Дошло до того, что многим даже постричься быстренько пришлось.

Визит президента был сугубо официальным. Он приезжал по поводу открытия в Мбараре конторы нового губернатора той провинции, в которой мы имели честь жить, вернее, находиться. Помимо фактора территориальной принадлежности, наша команда никакого отношения к этому знаменательному событию, естественно, не имела, но, нас всё-таки пригласили. Видимо, в качестве почётных гостей. А, может, для того, чтобы придать всей церемонии некий международный оттенок.

Празднество было организовано с большим размахом в полукилометре от нашего дома, на огромной лужайке, принадлежавшей местному спортивному клубу. Обычно эта и ещё несколько прилегающих лужаек использовались для игры в травяной хоккей.

Пока местный народ собирался и занимал места на свежескошенной травке, мы, помытые, частично постриженные и нарядно одетые (опять эти ненавистные костюмы и галстуки!), сидели у себя в доме и напряжённо ждали, когда прибудет посол. Но вместо него дождались сотрудника посольства, который и сообщил нам, что посол давно уже в городе и сейчас отдыхает в близлежащей гостинице под названием "Весенний сад" (Spring Garden). (В процессе ожидания мы разговорились, и дипломатический человек с гордостью (хоть и непонятно, зачем) поведал нам, что посол ездит на шикарном автомобиле "Мерседес Бенц 350", 8 цилиндров, 200 лошадиных сил. И с каким-то странным выражением лица, с каким, видимо, обычно выдают государственную тайну, рассказал, что передвигается он, как правило, с большой скоростью - до 180 км в час, а стоит эта чудо-машина 350 тысяч (!) угандийских шиллингов. Я в уме прикинул сумму к своей годовой зарплате и без труда сосчитал, что мне в этой стране нужно было бы трудиться больше 20 лет, чтоб заработать на такую машину. Причем не есть, не пить, не курить, и вообще ни на что деньги не тратить. Хотя за страну нашу, безусловно, было радостно, в том смысле, что она может себе такое позволить. Но это так, просто к слову…)

Шеф, естественно, двинул к послу, а мы в начале двенадцатого направились на праздничную лужайку. Там на скорую руку был сооружён огромный навес для гостей - человек на двести. Нас рассадили по заранее распланированным местам, и мы опять принялись ждать. Навес обтянули плотным брезентом, наверное, хотели как лучше. Действительно, внутри, по крайней мере, образовалась тень. Но зато брезент полностью перекрыл движение воздуха, соответственно, было душно и жарко.

Вокруг народу собралось видимо-невидимо, наверняка весь город прибыл. Промучились мы все минут сорок, и вот, наконец, появился "его святейшество" президент Уганды Иди Амин Дада. Народ бурно возликовал. Президент со свитой обошёл строй почётного караула. Двигались медленно и необычно. Вспомнился визит "дорогого" Леонида Ильича Брежнева в Индию, который я видел в Москве по телевизору. Там передвижения были почти такими же, да и музыка тоже. Несложно было догадаться, что всё дело в английских заморочках. Ведь и Индия и Уганда были колониями Англии, и все эти военные особенности наверняка родом из "туманного Альбиона".

Потом военный оркестр заиграл гимн Уганды, и все, как положено, встали. Хор девочек из близлежащей школы Мэри Хилл исполнил песню в честь праздника. После песнопения выступил губернатор и "коротенько" (часа на полтора) доложил начавшей уже одуревать от жары публике о достижениях и проблемах его провинции. Говорил он на английском, а рядом стоял местный переводчик и переводил всё на суахили. В конце своей речи он торжественно попросил президента принять в дар от его провинции 400 тысяч местных шиллингов.

(В качестве пояснения. Деньги эти в тот период собирали по всей стране на "помощь Англии". Объяснение для народа было совсем незамысловатым: "Великобритания, мол, сильно пострадала от экономического кризиса, и теперь у неё мало денег" (!). На самом деле ситуация была несколько иной. Англичане хозяйничали в Уганде, грабили эту страну в течение семидесяти лет. Это было нормально, в порядке вещей. Но в 1964 году они были, наконец, изгнаны, и, конечно, при этом потеряли капиталы. Такое положение уже, конечно, "не лезло ни в какие ворота". Вот Великобритания и потребовала компенсации этих потерь.

Недели за две до визита в Мбарару президента и нашего посла, в Кампале как раз начались англо-угандийские переговоры о финансовом возмещении. Совершенно непонятно, чем именно руководствовался Иди Амин, но угандийские власти, как ни странно, выразили намерение такую компенсацию выплатить! Ну, а куда уж на самом деле пошли все эти собранные деньги – совершенно неизвестно. Хотя предположить, конечно, можно…)

После губернатора выступил долгожданный президент, конечно, встреченный оглушительными радостными криками и воплями. Из его речи мы ни слова не поняли, поскольку никакого перевода предусмотрено не было, а говорил он исключительно на суахили. Наш посол так и не сказал никакой речи. Хотя, честно говоря, мне сложно даже представить, что уж такого важного мог бы сказать посол Советского Союза по случаю открытия офиса губернатора угандийской провинции? Скорее всего, его тоже пригласили на событие в качестве почётного гостя, как, собственно, и нас всех.

После выступления президента все как один расслабились, и пошло веселье. Перед огромной толпой, под громкие овации, свист, улюлюканье и крики "ура!" прошёл строй почётного караула, а за ним и демонстрация трудящихся и учащихся. Затем президенту стали преподносить подарки, а после подношений начались выступления местных ансамблей. Пели народные песни, плясали народные пляски. Всем гостям разносили халявную пепси-колу и пиво. За общей суетой никто и не заметил, как президент улетел в свою столичную резиденцию. Отбыл, что называется, "по-английски".

Но это уже не имело большого значения. Сам факт того, что наш замечательный городок посетило "превосходительство", дал местному населению такой мощный позитивный импульс, что празднества продолжались ещё долго и закончились уже, когда совсем стемнело. Домой мы вернулись совершенно измотанными жарой, духотой и нудным официозом, количество которого в тот день сильно перевалило через край. Перекусили, начали было расслабляться. И тут неожиданно к нам в гости нагрянул посол. Естественно, весь отдых прекратился, все подтянули ослабленные было узлы галстуков и опять собрались в большом зале на первом этаже, где посол, как и положено, провёл с нами беседу. О чём уж он говорил, не помню совершенно. Наверное, по причине накопившейся усталости, а, может, потому, что это наверняка были общие, избитые слова. В любом случае, как-то в голове совсем не отложилось.

В итоге, после всего этого напряжённого и длинного дня стало как-то пусто и грустно. Переодевшись, наконец, в джинсы и майки, мы с Митричем дружно залезли на нашу плоскую крышу, прихватив приёмник, и больше часа просто лежали там, смотрели на звёзды и, поймав нужную волну, слушали прекрасную французскую музыку. Очень, надо сказать, успокаивает…

Вот, такими были два знаменательных события в моей угандийской жизни, когда довелось, так или иначе, пообщаться если и не с великим, то уж точно известным на весь мир лидером.

(Написал, вот, сейчас об этом, и пришла в голову интересная мысль. Через пять с небольшим лет после встречи с Амином и его "исторического" рукопожатия, я попал на концерт Владимира Семёновича Высоцкого в небольшом московском клубе. Мой папа, который меня и пригласил, был хорошо знаком с клубным руководством. Поэтому, когда весь собравшийся народ ожидал начала выступления в битком набитом зале, несколько руководителей и мы с папой, примкнувшие, встречали прибывшего Высоцкого в небольшом кабинете директора клуба. Наконец, он вошёл. Помню, бросилось в глаза, что одет очень хорошо, особенно по тем сложным временам: шикарная меховая ондатровая шапка, короткая тёмно-коричневая дублёнка, под ней чёрный кожаный пиджак, красивый свитер, расклешённые голубые джинсы. Но суть не в этом.

Владимир Семёнович приветливо со всеми поздоровался и пожал руку. Мне тоже. Ту же самую руку, которую за несколько лет до того мне пожимал Иди Амин. Конечно, в промежутке между этими двумя событиями было огромное количество других рукопожатий, но именно эти два врезались в память, а сейчас вдруг всплыли в голове таким резким контрастом. С одной стороны, дикий, кровавый диктатор, истребивший десятки тысяч своих сограждан, с другой – интеллектуал и ПОЭТ в самом высоком понимании этого слова...

Подумал об этом и в очередной раз удивился: как же причудливо могут переплетаться в нашей судьбе явления, по сути своей, противоположные, казалось бы, и несовместимые вовсе…)

ЧАСТЬ 3 - ЖИЗНЬ В "БОЛЬШОМ ДОМЕ" И НЕ ТОЛЬКО

Название "большой дом" полностью себя оправдывало. Двухэтажное здание, действительно, было совсем не маленьким, с просторными комнатами и залами, с множеством подсобных помещений. Пожалуй, единственным его относительным недостатком было отсутствие какого-нибудь подвала или погреба, где советские люди привыкли хранить закатанные в банки на зиму фрукты и овощи. Но нас вопрос хранения не волновал совершенно: и фрукты и овощи были свежими круглый год, причём особенно радовала, как и любого советского человека, постоянно молодая картошка. В общем, квасить фрукты и овощи, или что там ещё с ними делают, было совершенно не нужно.

Как метко подмечено по поводу большого жилого помещения в одном из романов братьев Стругацких, "там мог бы спокойно ночевать взвод десантников со своими девками". Ну, может и не взвод, но человек десять-двенадцать, думаю, в нашем доме могли бы разместиться вполне комфортабельно. А нас было только шестеро, и мы, несмотря на многолетнее воспитание в духе любви к ценностям социализма-коммунизма, с большим удовольствием пользовались и этим необъятным (особенно после советских коммуналок) жилищем и этим свалившимся на нас комфортом. Хотя такие сказочные коммунально-бытовые условия, по сути своей, являлись как раз ценностями чисто капиталистическими (на тот исторический момент в России ничего подобного ещё не было). Присущий такому строю эксплуататорский характер активно проявлялся в том, что, вдобавок ко всему остальному, у нас был свой обслуживающий персонал.

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ

В "большом доме" на нас трудились несколько местных мужиков (не считая прикреплённых к нашей группе двух шофёров). Здесь хотелось бы рассказать о двух из них, с которыми мы в основном и имели дело и общались каждый день. Главным был повар Джордж, о котором раньше уже шла речь. Он же по совместительству ещё и выполнял обязанности садовника. Помогал ему совсем молодой долговязый чернокожий парень с незамысловатым английским именем Джон, следивший за порядком в доме. Официально он назывался просто "бой" ("мальчик").

Джордж ходил в продуктовые магазины, практически единолично распоряжался всякими продовольственными запасами и готовил еду, обеспечивая всю команду трехразовым питанием. Основные покупки он совершал на городском рынке. Это был такой экзотический африканский базар с развешенными повсеместно огромными связками зелёных бананов для матоке, с изобилием фруктов, овощей, свежего мяса. По его периметру паслись громоздкие и несуразные птицы марабу. Отличались они длинными тонкими ногами и тоже длинным, как у пеликана клювом, под которым висел отвратительный большой зоб. Вообще эти, с позволения сказать, пернатые с какими-то облысевшими головами, питавшиеся всякой падалью, производили очень неприятное впечатление. Но привыкший местный народ никакого внимания на них не обращал, как в Москве никто не замечает снующих тут и там воробьёв.

Раз в месяц, после каждой очередной получки мы скидывались на продукты и складывали деньги на месяц вперёд в "общий котёл". (Здесь хочу с благодарностью отметить, что когда мы с Мишей только прилетели, денег с нас на пропитание в текущем месяце брать не стали, что, конечно, было очень гуманно. Свой вклад в общую кормушку мы внесли теми продуктами, которые привезли с собой из Москвы.) Из шести человек, живших в доме, на каждую неделю, в соответствии с составлявшимся заранее графиком, назначался дежурный, обязанность которого заключалась в том, чтобы следить за использованием общих средств: он ежедневно выдавал деньги Джорджу на пропитание и вообще старался как-то направлять его деятельность в нужное русло. Неистребимая особенность нашего повара заключалась в том, что готовить что-то по собственной инициативе (за исключением, пожалуй, жареных бананов и ещё нескольких традиционных чисто африканских блюд) он не умел и не мог. Ему необходимо было давать очень чёткие, подробные и к тому же очень жёсткие указания, что и как готовить. При этом нужно отдать ему должное: несмотря на преклонный возраст, он всё быстро схватывал и все указания выполнял безукоризненно, однако действовал при этом только в соответствии с полученными указаниями. Понятия "шаг в сторону" для него не существовало. Митрич, корни которого терялись где-то на Украине, как-то научил его готовить настоящий борщ. И Джордж, чётко следуя указаниям Митрича, приготовил замечательный борщ. Со свеклой и всеми остальными делами, включая сметану. Мы все просто одурели - самый настоящий, очень вкусный, по сути, украинский борщ, и это ж в Африке! Но поскольку других указаний не поступало, Джордж готовил борщ два дня, три дня, неделю, полторы... Пока кто-то из ребят не взвыл и не научил его какому-то "альтернативному" блюду.

Кроме кухни, Джордж ухаживал и за нашим "приусадебным участком". Хозяйство, надо сказать, было совсем не маленьким – территория, причём не огороженная никакими заборами или хотя бы изгородями, огромная. Сзади и справа за домом возвышались дикорастущие старые лиственные деревья неизвестной породы. Росли они не впритык, а довольно далеко друг от друга, и сквозь них просматривался расположенный метрах в ста позади одноэтажный дом нашего начальника Виктора Степановича. В передней части, вдоль уходившей вниз к главной улице асфальтовой дорожки, произрастало множество кустов и цветов, также в обрамлении стволов высоких деревьев. Слева от входа – несколько не очень больших пальм, на которых вызревали замечательные плоды папайи. Причём созревание происходило не одновременно, а по очереди на всех деревьях, то есть процесс воспроизведения зрелых, сочных плодов носил практически постоянный характер. Там же на небольшой лужайке среди пальм кто-то из ребят разбил небольшой огород, посадив такие нужные в хозяйстве морковку и укроп. Ну, и в целом вокруг дома росло множество очень красивых цветов, было разбито несколько клумб вперемешку с густым кустарником. Вся эта благоухающая красота лежала в зоне ответственности Джорджа, он за ней и ухаживал.

Вообще он был человек не только трудолюбивый, исполнительный, но и покладистый, добрый. Мне кажется, он относился к нам в какой-то степени, как к своим детям (или внукам). Хоть и наделённым некими полномочиями (мы же, как ни крути, были частью местной военной диктатуры), но как-то ещё не до конца повзрослевшим. Казалось, он чувствовал по отношению к нам определённую ответственность. Как пожилой, опытный человек считает себя ответственным за действия вверенных ему по какой-то причине детей. Так или иначе, была в нём снисходительность, мудрое спокойствие и понимание наших "капризов и прихотей". Может, это вообще была такая любовь старшего к младшим? Не знаю. Но мужик был очень хороший.

И что ещё очень важно – он никогда не спорил и никому не перечил. Мы же относились к Джорджу хотя и с некоторым юмором, но, безусловно, с уважением, как к немолодому, доброму, заботившемуся о нас человеку.

Абсолютно нормальным, добрым, без малейших даже признаков расизма было отношение и к нашему общему "мальчику" Джону. Он помогал по всяким мелочам Джорджу, прибирался в доме, вытирал пыль, мыл посуду, полы, стирал белье, и все мы ему были за это благодарны. Сами мы тоже старались как-то поддерживать порядок, всё-таки коммунистическое воспитание давало о себе знать. Но в основном это ограничивалось поверхностной уборкой в собственных комнатах. Остальное лежало на Джоне.

Чем-то он походил на Джорджа: такой же исполнительный, никому особо не перечил. Однако, в отличие от повара, выполнял он свои обязанности далеко не всегда правильно и аккуратно. Замечаний, хоть и незначительных, к его работе было много. Джон молча выслушивал претензии, кивал в знак согласия, но потом в большинстве случаев ошибки свои со странным упорством повторял. Очевидно, с точки зрения своего восприятия мира, он считал, что так правильно. Никто с ним особенно и не спорил, в чём, как мне кажется, проявлялось определённое наше уважение к местному народу вообще (мы ж не англичане какие, не колонизаторы!). Но почти каждый считал своим долгом хоть как-то его воспитывать, учить аккуратности, соответствующему отношению к тому, что он делал. Такой своеобразный частный случай стремления к достижению всеобщего порядка и гармонии. Вся эта вялотекущая и не очень серьёзная воспитательная работа была совершенно бесполезной, результаты её упрямо стремились к нулю. Однако никто по этому поводу особенно не нервничал и не заморачивался. Ну, что делать, вот такое неизбежное, но и не очень существенное зло. Скорее, даже и не зло, а просто некое недоразумение…

ВЫХОДНЫЕ И АЛКОГОЛЬ

Жизнь наша в "большом доме" протекала в общем и целом размеренно и плавно, без особых потрясений и катаклизмов. В первую очередь это касалось будних дней, которые практически целиком подчинялись учебному расписанию и заведённому распорядку дня. А соответственно, были друг на друга похожи и временами раздражали своей монотонностью. Но неизбежно наступали ещё и выходные, когда острое желание чем-то себя занять могло привести к неожиданным результатам, что вносило в наш быт некоторую степень непредсказуемости. И это с радостью воспринималось нами в качестве некоего вызова надоевшей повседневной занудности.

По сути, начиная с полудня пятницы и до утра понедельника, мы были предоставлены сами себе. Конечно, случались и всякие вводные, то срочная работа, то поездки куда-нибудь, но такое бывало не очень часто. Обычно мы всё-таки проводили выходные совершенно самостоятельно и, что интересно, без каких-либо указаний со стороны начальства. Ну, и развлекались, как могли. С учетом сложившихся на тот момент наших представлений об отдыхе и, конечно, местных особенностей.

Начинались выходные с того, что в пятницу сразу после занятий сплоченная команда переводчиков, конечно, вместе с Митричем (куда ж его девать!), дружно заруливала в маленький магазинчик, расположенный прямо в части. В предвкушении почти трёх дней отдыха, мы в приподнятом настроении, шумно и весело заполняли тесное помещение этого военного лабаза.

Лавочка была достаточно убогой, чисто внешне очень похожей на деревенский сельмаг в какой-нибудь советской глубинке. Однако на само помещение внимания никто не обращал. Гораздо важнее в данном случае было внутреннее содержание: здесь продавались "товары первой необходимости" - алкоголь и сигареты. Выбор был не то чтобы огромным, но достаточно разнообразным - от местного пива и водки "Варага" до итальянского вермута и прославленного французского коньяка "Мартель". Была там и знаменитая французская водка - "Смирнофф" и замечательное шотландское виски. Сигареты тоже продавались хорошие, в основном английские и французские.

Все эти очень качественные и абсолютно дефицитные по московским понятиям товары были доступны только военнослужащим. А поскольку в стране царила военная диктатура, выпивка и курево в этой специализированной лавке отпускались по ценам в 20 раз (!) ниже по сравнению с обычными местными магазинами. Ну, а мы, как ни крути, оказались частью этой самой диктатуры и, соответственно, пользовались определёнными благами такого "социального строя". По сути, это была настоящая "дипломатическая выписка", только выписывать ничего не надо - запросто приходи, да покупай. Именно так мы и поступали.

Как и должно быть в дружном, сплочённом коллективе, разногласий в этом вопросе никаких не возникало. Все вместе отоваривались на ближайшие три дня. На выпивку обычно скидывались и покупали четыре-пять ящиков пива и примерно ящик разных крепких напитков, которых и хватало как раз до понедельника. Сигареты каждый покупал отдельно, в зависимости от того, какие кому нравились. Я запал на очень хорошие длинные французские сигареты "ДюМорье", их и покупал постоянно.

В какой-то момент поползли слухи, что кто-то из особо умных, коммерчески продвинутых местных военнослужащих толкает купленные здесь диковинные заморские напитки "налево" местным жителям. По сходной цене, то есть несколько дешевле, чем в обычных местных магазинах, но гораздо дороже, чем в этой армейской лавке. Как теперь говорят, "чистый бизнес, ничего личного". Однако руководство лабаза почему-то не оценило такую предпринимательскую инициативу, и через некоторое время французский "Мартель", а вместе с ним и некоторые другие, особенно дорогие напитки из продажи исчезли. Тем самым факт торговли "налево" косвенно подтвердился.

Мы в то время такими коммерческими операциями не занимались. Скорее всего, просто не додумались, по-моему, даже в голову никому из нас ничего такого не приходило. Может, потому, что боялись нарушить общепринятые нормы и правила и, не дай Бог, опозорить свою великую страну. Хотя низкая наша зарплата вполне могла бы натолкнуть на такие мысли. Ну, не знаю. Больше всего мне нравится мысль о том, что мы просто были порядочными людьми.

(В качестве параллели. Этот маленький армейский лабаз вспомнился мне лет 17 спустя, когда я уже работал в торговом представительстве в Канаде. Там тоже был небольшой специализированный магазинчик, где для работников посольства и торгпредства, то есть исключительно для дипломатов продавались напитки, сигареты, бытовая электроника и некоторые другие вещи. Цены тоже были ниже, чем в обычных местных магазинах, правда, не в 20 раз, как в Африке, но всё же довольно существенно. И данный фактор имел немаловажное значение с учётом крайне низкого уровня доходов совзагранработников.

Как и в других местах, зарплатой нас родная страна не баловала совсем. Это было особенно заметно на фоне того, сколько получали такие же дипломатические работники из других стран. Да и по сравнению с канадскими зарплатами тоже. К тому же из этой совсем небольшой получки ещё и вычитались профсоюзные и партийные взносы.

Правда, справедливости ради, надо отметить, что торгпредство оплачивало основную часть наших расходов, связанных с работой, в частности, с автомобилями и служебными поездками: бензин (хотя и ограниченное количество на месяц), страховку, ремонт и обслуживание, иногда даже мелкие дорожные штрафы. Кроме того, мы не платили за жильё, расположенное там же, в здании торгпредства.

Однако время от времени возникали такие ситуации, связанные, в частности, с автотранспортом, когда начальству лучше было не знать, что произошло. В этих случаях оплачивать тот же мелкий ремонт приходилось из собственной зарплаты. Но наш бюджет этого просто не выдерживал. Ну, и, соответственно, получила распространение практика, когда оплата осуществлялась натурой. В зависимости от "тяжести содеянного", в дипломатической лавке покупался ящик (или два, или три) крепких напитков, чем и оплачивался ремонт у знакомых авто-слесарей. В итоге получалось гораздо дешевле, чем платить наличными. Соответственно, тривиальная истина о том, что алкоголь является общепризнанным эквивалентом денег, многократно и очень убедительно, подтверждалась на практике…)

Возвращаясь к алкоголю, нужно честно признаться, что пили мы в Африке довольно много. И вовсе не потому, что были какими-то запойными алкоголиками. Дело не в этом. Употребляли в основном для поднятия настроения. С хорошей компанией, вкусной и качественной закуской, из-за того, что появлялось свободное время, а заняться было особенно нечем. Ну, и в определённой степени, конечно, чтобы заглушить тоску по любимым, родным и близким, друзьям, оставшимся в Союзе.

Многие могут возразить, что алкоголь от печалей не помогает. Мол, становится только хуже, и тоска при этом непременно крепчает. Стандартное общепринятое мнение, которое подтверждается бесконечным множеством всяких разных свидетельств людей, проверявших это на собственном опыте. Я не очень согласен. При определённых обстоятельствах как раз помогает. Никак не хочу оправдывать пьянство, но факт остаётся фактом. Наверное, всё зависит именно от обстоятельств. В данном случае вокруг были такие же точно ребята, можно сказать, единомышленники, попавшие в абсолютно аналогичную ситуацию. И им точно так же, как и мне, хотелось избавиться от навязчивых мыслей о тех, кто остался там, на такой далёкой родине, каким-то образом изменить своё настроение, ощущение оторванности от активной жизни в Союзе. Вот мы и переживали эту ситуацию все вместе, дружно, в том числе и с помощью алкоголя.

К тому же здоровье ещё было крепким, печень в норме, напитки замечательные, чего ж не пить? Кстати, никто особо и не усугублял, за исключением нескольких отдельных случаев. И никаких серьёзных происшествий, связанных с алкоголем, не было. А если уж что и случалось, всё оставалось в "большом доме" и за пределы его не выходило. Команда наша была дружной, своих не выдавала.

(С выпивкой в Уганде связан один интересный момент. В самом начале 1974 года, ещё до нашего с Михаилом приезда мужики сделали коллективный продуктовый заказ на всякие советские деликатесы, включая "Столичную" водку, в Москве, во "Внешпосылторге" (причём за валюту, конечно). Заказ этот должен был прибыть к майским праздникам, но по каким-то, никому не известным причинам, задержался на полгода и прибыл только к праздникам ноябрьским. Была, конечно, большая радость, дождались наконец-то! В праздничной суете все даже перестали "Внешпосылторг" ругать за такое опоздание с посылкой. Но оказалось, что один негативный момент в этой задержке всё же был.

За столом дело практически сразу дошло до "Столичной". С весёлыми шутками разлили вожделенный родной напиток, произнесли традиционный тост "За родину!". Махнули по рюмке, переглянулись между собой, слегка поморщились и… кто-то пошёл за французской "Смирновской", а кто-то за виски. Оказалось, что за эти полгода с лишним народ напрочь отвык от такого любимого почти с детства напитка, незаметно для себя запав на более мягкую европейскую выпивку…)

Но, как говаривал старик Адамыч в известном всем фильме "Старый Новый год", "Не хлебом единый жил человек". Помимо пищи материальной, требовалась ещё и духовная. В этом смысле возможности были серьёзно ограничены. Но всё же были.

ГЛАВНЕЙШЕЕ ИЗ ИСКУССТВ

Где-то в самом начале учебного курса в Мбараре, ещё до того, как мы с Мишей влились в местный коллектив, щедрое центральное руководство выдало нашей группе кинопроектор. Это был громоздкий чёрный агрегат, обычно стоявший в небольшой комнате на первом этаже. Наверное, по тем временам машина была классная, высокого современного уровня. Не знаю, я со своей полной технической безграмотностью её побаивался и даже близко не подходил. Но зато киноустановкой, ко всеобщей радости, в совершенстве овладел Митрич, который, в отличие от всех нас переводчиков, как раз был чистым технарём.

Это сложное чудо техники выставлялось в окно первого этажа, а через небольшую лужайку на дерево вешался экран. С помощью такого нехитрого оборудования мы смотрели советские фильмы не хуже чем в кинотеатре. А во многом даже и лучше - на открытом же воздухе! И курить можно было прямо на месте, никуда не выходя. (Кстати о куреве. Однажды кто-то из ребят, вернувшись из отпуска, привёз сигареты из Союза. То ли это была самая популярная тогда московская "Ява", то ли какие-то болгарские сигареты, которые были распространены не меньше, чем советские, точно уже не вспомню. Да и не суть. В любом случае сигареты по тем временам в Союзе считались хорошими. И вот этот кто-то, вернувшийся из отпуска, на таком киносеансе закурил. Народ сначала не понял, откуда идёт этот, мягко говоря, неприятный запах. Потом все как один повернули головы в его сторону и дружно и активно осудили, заставив загасить этот источник раздражения всеобщего обоняния. По сравнению с местными, вернее, с английскими и французскими сигаретами, которые мы все курили, запах был просто отвратительный.)

На такие, в полном смысле "открытые" киносеансы приглашались абсолютно все желающие, так что, кроме всего состава советской группы, обычно приходило ещё человек 40-50 местного населения, а иногда и больше. Стульев, естественно, на всех не хватало, и местные любители советского кино располагались прямо на травке напротив экрана.

Эта же самая киноустановка использовалась и для "закрытых просмотров". В предвыходные и выходные дни, когда не было никаких публичных сеансов, и вообще была пятница (!) или суббота (!), мы вечером расслаблялись, а потом крутили кино в просторном зале на первом этаже. Просто для себя. При этом фильм по желанию кого-то из присутствующих мог быть в любой момент остановлен "на перекур" или на "долив пива", что было очень удобно и комфортно. Первое кино, которое я таким вот необычным образом посмотрел в Уганде, был замечательный фильм "Городской романс". Очень понравились и запомнились и сам фильм и такая непринуждённая, практически домашняя обстановка.

Кино можно было смотреть и в городе. Я уже упоминал, что в Мбараре имелся кинотеатр "Лотос". Показывали там исключительно американские и английские фильмы, причём в основном качественные. Я был в "Лотосе" несколько раз. Помню, посмотрел очень хороший музыкальный фильм про Элвиса Пресли (The Way It was), одну из немногих вышедших к тому времени картин про Джеймса Бонда (On Her Majesty's Secret Service) и ещё поставленную по библейскому сюжету интересную и познавательную ленту "Содом и Гоморра". Но вообще посещали мы кинотеатр крайне редко, да и к тому же не все, конечно. В целом "пойти в кино" было далеко не таким обыденным делом, как в Москве, а скорее, чем-то из ряда вон выходящим. Во-первых, все фильмы были, естественно, на английском, а наши специалисты, как говорится, "не владели" (хотя любой из них мог бы пригласить с собой переводчика). Во-вторых, там подолгу крутили одни и те же фильмы, репертуар менялся совсем нечасто. Но всё это, конечно, не главное. Основная причина заключалась в том, что билеты (как это ни странно!) стоили денег. Может и небольших, но тем не менее. Именно это и было самым важным моментом, поскольку и зарплаты у нас были далеко не огромными, и, кроме того, часть полученной валюты всё-таки приходилось откладывать на будущее. На нашей финансовой ситуации стоит, наверное, остановиться отдельно.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА

Думаю, никто не станет спорить с тем, что финансы – это та тема, которая волнует всех и всегда. Что и не удивительно, ведь от них зависит если и не сама жизнь (хотя и так бывает), то уж во всяком случае, её качество.

Понятно, что молодости не свойственно копить деньги, более типично их тратить. Но у нас ситуация была особенной. Пребывание в Африке мы рассматривали, как временное, а нормальная, постоянная жизнь ждала нас по возвращению домой, в Союз. Как будто мы просто уехали из дома куда-то далеко на заработки. Правда, обычно люди ездят зарабатывать деньги на крайний север, ну, а нас вот занесло на глубокий юг. Но это и вся разница. Дома у многих остались семьи, о них тоже нужно было думать. Но даже и холостые на тот момент переводчики всё равно откладывали часть зарплаты на будущую жизнь.

Именно по этим причинам никакие развлечения, связанные с оплатой в драгоценной валюте, обычно всерьёз вообще не рассматривались. В принципе тратить валюту на какие-то развлекательные цели считалось дурным тоном, даже чем-то вроде табу. И уж, конечно, смотреть фильмы в городском кинотеатре "Лотос", кроме безрассудных (и, по общему мнению, безответственных) переводчиков, никто из специалистов не ходил.

Наша переводческая бригада валютой тоже не разбрасывалась, хотя уверен, что старшие товарищи считали именно так. Просто мы экономили не так оголтело, как другие специалисты. Затраты наши на развлекательные мероприятия, как правило, сводились исключительно к покупке того же алкоголя. Каковой, собственно, и так закупался в любом случае, при любом раскладе.

В то далёкое время модное нынче слово "инфляция" не было так распространено. Повсеместно в отношении подорожания товаров употреблялся другой, гораздо более понятный термин – "рост цен". Хотя это и не совсем одно и то же. Инфляция, скорее, означает обесценение, снижение покупательной способности местной валюты вследствие роста цен. Немного другая причинно-следственная связь. Но мы тогда во всех этих экономических тонкостях совершенно не разбирались, а вот именно с ростом цен сталкивались постоянно. В отличие от Москвы, где в те годы отмечалась относительная ценовая стабильность, в Уганде цены всё время росли (как выяснилось гораздо позже, по совершенно естественным, закономерным причинам). Наши местные армейские друзья, больше осведомлённые в вопросах собственной экономики, время от времени по секрету подсказывали нам, на какие продукты следует ждать повышения цен. А мы, со своей стороны, предусмотрительно скидывались и делали соответствующие закупки впрок, чтобы был какой-никакой запас, и чтобы немного сэкономить драгоценной валюты.

Такие, вот, в общем и целом были у нас основные принципы экономической политики.

О ЗАГРАНКОМАНДИРОВКАХ, СЕРТИФИКАТАХ И "БЕРЁЗКАХ"

Здесь хотелось бы вспомнить несколько присущих тому времени интересных моментов, которые к Уганде, в общем-то, прямого отношения не имели, но оказывали существенное влияние на нашу финансовую ситуацию и принимаемые в связи с этим решения.

В 70-е годы командировка за рубеж, тем более длительная – на год и больше, рассматривалась в Советском Союзе исключительно в качестве возможности заработать много денег. На отдых за рубеж, причём только в соцстраны, ездили лишь считанные единицы из той совсем небольшой привилегированной группы общества, которая нынче называется красивым словом "элита", а тогда именовалась грубоватым термином "номенклатура". Подавляющая же часть выезжавших отправлялась, вернее, направлялась за границу совсем не для того, чтобы расслабляться, а для того, чтобы работать. И зарабатывать. А потом вернуться домой и осуществить мечту - купить что-то очень хорошее и дорогое. Например, квартиру или машину. Средняя зарплата в Советском Союзе составляла меньше ста рублей. А машина или квартира стоили несколько тысяч. Накопить такую сумму, откладывая часть доходов и урывая эту самую часть из ограниченного семейного бюджета, было практически нереально. А за границей – вполне возможно.

Прожив какое-то время за рубежами родины, наши специалисты возвращались по-настоящему богатыми людьми. Во-первых, зарплата в советских учреждениях за рубежом была хоть и маленькой, но всё же существенно выше, чем в Союзе. Во-вторых, за рубежом можно было купить множество всяких товаров, о которых в СССР люди только мечтали, которые видели только на фотографиях в заграничных журналах или в кадрах западных кинофильмов.

И, наконец, самая важная особенность: в загранкомандировке можно было накопить достаточно много денег за сравнительно небольшой период времени. Вариант оптимальный. Даже за год пребывания в более-менее приличной стране люди умудрялись откладывать из своей зарплаты столько, что хватало на хорошую квартиру или на машину. Плюс привозили с собой качественную, красивую одежду, всякую диковинную звуковую и видеотехнику, так что на фоне основной массы населения они становились состоятельными людьми, приближаясь по уровню жизни к партийной верхушке (но именно только приближаясь; сам этот уровень для обычного человека был, конечно, недостижим).

Естественно, накопить было непросто. Обычно по сравнению с уровнем доходов аналогичных местных специалистов зарплата была маленькая. (Я тогда не интересовался, сколько получают в Уганде, например, военные из нашей части. Почему-то в голову не приходило. Но абсолютно уверен, что их зарплата была в несколько раз больше моей.) И из неё, естественно, вычитали и партийные и профсоюзные взносы. Потом, необходимо было всё-таки питаться. А если семья выезжала с ребёнком, то ему время от времени требовалось покупать хоть какие-то, пусть и самые дешёвые, игрушки и различные "лакомства" типа бутербродов в МакДоналдсе или примитивных сосисок в тесте (хот-догов). Конечно, питание - это была именно та статья расходов, которую можно было (за счёт собственного организма) сокращать. Что многие и делали. Известны случаи, когда людей даже высылали из страны пребывания раньше срока в связи с участившимися голодными обмороками. Правда, основная масса загранработников всё же старалась не опускаться ниже определенного уровня приличий. Но практически у всех цель пребывания за рубежом заключалась в том, чтобы год или несколько лет помучиться, но зато потом в Союзе жить хорошо.

Поэтому, совершенно естественно, желание съездить в длительную загранкомандировку рано или поздно возникало практически у всех. (На всякий случай замечу: не уехать, не "свалить за бугор", а именно съездить на время, поработать, заработать денег и вернуться назад.) Но возможность такая была лишь у единиц. Я как-то прикинул из чистого любопытства, сколько примерно людей могло в середине 70-х годов прошлого века работать за рубежами СССР. Если очень грубо, с большими натяжками, и без учёта военных, то у меня получилось где-то тысяч 20-30. С военными вместе, наверное, в районе 100-120 тысяч. А население страны в то время составляло 250 миллионов. Соответственно, число "счастливчиков", направлявшихся в загранкомандировки, от численности населения колебалось примерно в пределах от 0,01 до 0,04 процента (!). Такие вот приблизительно шансы были у рядовых советских людей попасть в вожделенную заграницу. То есть, этот Клондайк был далеко не для всех, а, как потом очень точно подмечал наш великий Михаил Жванецкий, "только для тонкого слоя интеллигенции".

Наиболее близко стоявшими к осуществлению этой цели, то есть именно таким "тонким слоем интеллигенции", были работники министерств и ведомств, занимавшихся самыми разнообразными внешними связями: экономическими, культурными, техническими, научными и другими. К ним же относилось и Министерство обороны, которое в то время активно развивало международное военно-техническое сотрудничество. Именно по линии этого министерства мы все и попали в диковинную страну Уганду: нас с Мишей командировали от нашего военного института, а ребят из Горького - вообще направили через обычный военкомат.

Ну, и, естественно, попав в благословенное угандийское зарубежье, практически все члены нашей группы на что-то копили. В основном тоже на квартиру или машину. За исключением, пожалуй, нас с Мишей. Дело в том, что переводчики из Горького уже закончили университет, а поскольку там была военная кафедра, им при выпуске присвоили офицерские звания. И в Африку они попали уже в качестве офицеров с соответствующей зарплатой. Примерно на таком же уровне (немного выше) была зарплата и у всех остальных наших специалистов, тоже возведённых, конечно, в офицерские звания. Мы же с Михаилом были ещё курсантами, не офицерами, поэтому и получали в полтора - два раза меньше. С этого заработка накопить на что-то серьёзное было практически невозможно. Вот мы особо и не заморачивались. Но всё-таки, какую-то часть зарплаты, меньшую, конечно, чем другие переводчики и специалисты, тоже старались откладывать на будущую жизнь в Союзе.

Для оплаты труда совзагранработников в те годы существовали специальные деньги - сертификаты Внешпосылторга. Они были трёх видов: с синей полосой (самые дешёвые) для тех, кто работал в соцстанах, с жёлтой полосой (дороже, чем предыдущие) - для развивающихся стран и "бесполосые" - для работавших в развитых капстранах (самые дорогие). Чисто внешне эти денежки имели прямоугольную форму, были небольшие по размерам, напечатаны на хорошей хрустящей бумаге, с водяными знаками и всеми другими аналогичными делами, присущими настоящим денежным знакам.

Для их отоваривания была открыта специальная сеть магазинов "Берёзка", куда обычным гражданам вход был строго воспрещён. Войти туда могли только те, кто обладал заветными сертификатами: их нужно было предъявлять стоявшим на входе охранникам в качестве пропуска. Товары в "Берёзках" были исключительно высокого качества, почти полностью импортные, плюс немного остродефицитного советского ассортимента. Были отделы, продававшие одежду, продовольственные товары, включая зарубежную выпивку, сигареты, всякую разную звуковую и видеотехнику.

Как широко известно, в те годы в СССР безраздельно правила Коммунистическая партия. Главной её, заявленной на весь мир целью было "построение коммунизма", что вроде бы автоматически предусматривало и заботу о простых людях, о повышении уровня их жизни. Гуманней просто некуда. О народе партия "заботилась" сильно. Правда, до обычных людей эта "забота" как-то не очень доходила (может, и слава Богу), в основном она ограничивалось теми, кто был приближен к главной государственной "кормушке". Исходя из этих высоких целей, чисто теоретически сертификатная торговля должна была обеспечивать повышение благосостояния тех, кто трудился за рубежами родины. Звучит красиво, конечно, и заманчиво, но, к сожалению это всё были лишь громкие официальные лозунги и декларации. Реальная цель системы "Берёзок" заключалась в том, чтобы совзагранработники как можно меньше валюты оставляли за рубежом, а основную часть честно заработанных иностранных денег меняли на сертификаты, то есть возвращали опять родному и любимому государству.

Получая зарплату по месту работы, народ часть её всё-таки забирал в валюте на текущую жизнь, без этого уж никак: на что-то надо было, по крайней мере, одеваться, питаться. А остальное, и это, как правило, была наиболее значительная часть, менялась как раз на сертификаты Внешпосылторга, то есть, по сути, откладывалась на дальнейшую счастливую жизнь в Союзе. Затем, вернувшись домой, работники несли полученные за рубежом сертификаты в "Берёзки", где обменивали их на товары. И вот тут государство опять оказывалось в большой прибыли.

На основании достаточно достоверных свидетельств, цены на то, что продавалось в этих магазинах, очень существенно завышались. Причём не на какие-то там проценты, а сразу в разы (!). И, действительно, чего мелочиться, всё равно ведь эти сертификаты потратить было больше совершенно негде. Ну, если только сдать по хорошему курсу тем же спекулянтам, получить обычные рубли и на этом успокоиться.

Вполне естественно, что в такой ситуации сертификаты были предметом спекуляции. У "Берёзок" вечно толпились подозрительные личности. Вместо общепринятого термина "спекулянты" их называли модным тогда словом "фарцовщики", но суть от этого никак не менялась. Они обращались ко всем подходившим к магазину людям с просьбой продать сертификаты. Курс к рублю колебался, но практически всегда оставался очень высоким: в зависимости от цвета полосы или отсутствия полос где-то в пределах от 5 до 10 рублей за единицу этой "валюты". Спекулянты, купившие сертификаты, шли с ними в ту же "Берёзку" и приобретали остродефицитные товары. Самой эффективной позицией, с точки зрения прибыли, была звуковая и видеотехника. В основном потому, что она была самой дорогой. Советская промышленность в те годы сильно отставала от Запада в этой области, то есть такая продукция отечественными предприятиями выпускалась в явно недостаточных количествах, а то, что всё же производилось, очень сильно уступало аналогичной западной продукции. Соответственно, спрос населения на товары из "Берёзки" был огромным. Купив там товары, спекулянты продавали их менее счастливым гражданам уже за рубли, но по совершенно диким ценам. Таким образом, они не только возвращали себе деньги, истраченные на покупку сертификатов, но и получали ещё огромную прибыль. В общем, дело было очень выгодное, да и менее опасное, чем всякие "махинации с иностранной валютой". В данном случае в обращении участвовали только советские деньги, хотя и разные по форме. Карательные органы не очень обращали внимание на такую, с позволенья сказать, торговлю, и не очень-то и боролись с этой спекуляцией.

(Немного забегая вперёд. С 1 января 1977 года государство отменило "полосатые" и "бесполосые" сертификаты и ввело какие-то новые единые чеки. С этой разновидностью платёжных бумажек я ни разу не сталкивался, ничего о них сказать не могу, даже не знаю, как они выглядели. Но зато хорошо запомнилось, как перед этим, в самом конце 1976 года по Москве разнеслась весть об упразднении сертификатов. Естественно, народ, у кого на тот момент была именно такая "валюта", повалил в "Берёзки". Активно ходили слухи, что после 1 января на сертификаты ничего купить уже будет нельзя, хотя, вроде бы, можно будет обменять на обычные рубли по курсу один к одному. Что было крайне невыгодно.

У меня ещё оставалось какое-то небольшое количество "полосатых сертификатов". В такой же ситуации оказался мой друг по Военному институту Володя Предвечнов, и мы с ним перед самым Новым годом поехали в одну из "Берёзок". Магазин открывался в восемь утра, мы приехали часа за полтора. Было ещё темно и очень холодно, что естественно, ведь на дворе декабрь месяц. Перед входом в магазин стояла длинная очередь, человек, наверное, сорок. Мы с Володей постоянно отходили покурить, грелись, как могли, подпрыгивали, хлопали друг друга по спине. Помогало не очень. По мере приближения к заветному моменту открытия, очередь росла, и когда двери, наконец, гостеприимно распахнулись, вдоль всей "Берёзки", на морозе, в темноте топталось уже человек двести. Зрелище впечатляющее: толпа людей в дублёнках, роскошных шубах, ондатровых шапках. Просто какая-то "демонстрация зимней моды 1976". Такие предметы одежды по тем временам были большим дефицитом, далеко не каждый гражданин мог себе такое позволить. Ну, и увидеть сразу столько людей в "дефиците", тоже было большой редкостью. Народ активно переминался с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть окончательно. Из всех многочисленных ртов поднимался пар, отчего казалось, что всё это удивительное место действия окутано туманом. И вдобавок ко всему - практически полная тишина. Такая вот осталась в памяти интересная картинка...)

Помимо магазинов, при Внешпосылторге существовала соответствующая служба, через которую можно было делать крупные покупки, те же квартиры и машины. Для этих целей та часть зарплаты, которую загранработник брал в сертификатах, перечислялась на его счёт во Внешторгбанке в Москве. С этого счёта, после возвращения в Союз, он мог снимать либо непосредственно сертификаты, либо эквивалентную сумму в рублях (по курсу "один к одному", очень мало, кто так делал), либо перечислять напрямую в счёт оплаты квартиры или машины.

Но это всё так, к слову. История с интересной системой распределения, каковой являлась сеть магазинов "Берёзка", давно канула в лету, и представителям современного поколения, если кто-то из них вообще об этом слышал, она наверняка покажется далёкой "социалистической экзотикой". Для нас же тогда в Уганде всё это были важные аспекты жизни, в частности, наших финансовых проблем.

По классификации Внешпосылторга, Уганда приравнивалась к развивающимся странам, соответственно, сертификаты, которые мы получали, были с жёлтой полосой. Не самый плохой вариант. При получении зарплаты (раз в месяц) мы самостоятельно определяли, сколько брать денег в местной валюте на текущую жизнь, а сколько откладывать в сертификатах, и решение этой задачи было достаточно непростым делом. По сути, нам каждый раз приходилось делать выбор между сложным, но понятным настоящим и счастливым, но туманным будущим…

ДЕЛА КАРТЁЖНЫЕ

Где-то ближе к середине "срока" кому-то пришла в голову идея организовать картёжный турнир. Почему-то решили играть именно в карты, а не в шахматы или в шашки, например. В принципе это странно. В то время в Советском Союзе в самых различных коллективах, и маленьких, и больших было широко принято проводить именно шахматные или, на худой конец, шашечные турниры. На первом месте, конечно, были шахматы, поскольку эта игра считалась высокоинтеллектуальной. В общем-то, правильно, ведь чтобы здесь выиграть, нужно прилагать немалые умственные усилия, крепко и активно думать над каждым ходом. Ну, и, конечно, любому коллективу, участвующему в социалистическом соревновании (а участвовали практически все), хотелось причислять себя к высокоинтеллектуальным структурам. К картам же отношение было гораздо хуже. Как раньше говорили, "бытовало мнение", что поскольку в карты можно играть на деньги, то игра эта явно не "социалистическая". Как будто, в шахматы на деньги играть нельзя.

Нужно сказать, что сам я карты и не любил никогда и сейчас не люблю. Не знаю почему, возможно, как раз в связи с таким негативным общественным восприятием. Но здесь в Уганде выбора у меня не было, как говорится, "куда ж деваться с подводной лодки". Пришлось присоединиться.

И шашки и шахматы у нас в доме, конечно, были. (Кстати, пару раз мы всё-таки устраивали шахматные турниры с соседней школой; в основном играли с учениками старших классов и частично с их преподавателями. Практически все партии мы проигрывали. Сказывалось отсутствие соответствующих тренировок.) Но почему-то наш (как раз высокоинтеллектуальный) коллектив решил, что карты интереснее. Так или иначе, мы стали играть парами в "дурака". Вначале всё шло хорошо, играли самозабвенно, почти каждый вечер, причём вёлся общий счёт поражений и побед, как и положено в настоящем турнире. Но когда число сыгранных партий перевалило за две сотни, интерес к этой игре как-то угас. И вот тогда на смену примитивному "дураку" пришла "умная" игра в преферанс, которую я лично считаю никак не менее интеллектуальной, чем шахматы.

Все кто хоть когда-то играл в преферанс, прекрасно знают и понимают, что от "дурака" он отличается очень сильно. И дело не только в правилах. Это, действительно, более высокий уровень, требующий повышенной сообразительности. Кроме того, на каждую партию объективно нужно гораздо больше времени, и, что тоже важно, очень трудно остановиться. Вот, эти факторы и определяли алгоритм всей игры.

Я бы назвал преферанс особым явлением в нашей жизни. Начинался он как совершенно безобидное времяпрепровождение, но постепенно затянул в свою трясину всех обитателей "большого дома", включая и меня с моей нелюбовью к карточным играм. Сравнить, наверное, можно только с запоем. Играли мы в основном по выходным, чтобы времени было побольше. Часто игра продолжалась дни напролёт: с середины пятницы и по утро понедельника, исключая короткие перерывы на сон. К концу такой игровой трёхдневки задача заключалась даже не в том, чтобы не проспать подъём на работу утром в понедельник, а, скорее, в том, чтобы просто не прозевать наступление этого дня недели.

Обычно заразные заболевания возникают внутри отдельной ячейки общества, а уж потом перекидываются и на других. Так и эпидемия под названием "преферанс" зародилась внутри нашего небольшого переводческого коллектива, плюс Митрич. Но, опять же, по законам эпидемии, она довольно быстро распространилась и на некоторых "взрослых" специалистов. С ними заранее, до наступления выходных, достигались соответствующие договорённости по поводу очередной игры. Преферанс – дело серьёзное, и играли, как водится, на деньги. Но, естественно, не на большие; никто из специалистов на крупные деньги уж точно играть бы не стал. Ставили по пять, максимум десять центов, соответственно, и выигрыши были совсем небольшими. То есть, никакого обогащения не предусматривалось ни при каком раскладе, а мелкие монетки (всё-таки какие-никакие деньги) были просто неким дополнительным стимулом, но уж никак не основной причиной.

Каждая игра обставлялась с максимальным комфортом. Заранее готовилось огромное блюдо с большим количеством всяких нарезанных фруктов и других закусок, на большой стол выставлялась разнообразная выпивка, и всё это не глядя потреблялось в процессе игры, абсолютно без отрыва от основного занятия.

Безумство это продолжалось довольно долго, пока мы вконец не умотались от полусонных ночей. По сравнению со всеми остальными домашними играми, преферанс по продолжительности и уровню оголтелой увлечённости равных себе точно не имел.

ТРУДНОСТИ АНГЛИЙСКОГО

В принципе с чем-то интеллектуальным в Уганде, можно сказать, было напряжённо. Естественно, в общем-то. Окружавшая нас жизнь была достаточно комфортной, размеренной, и не предполагала приложения каких-то диких усилий в борьбе за существование. Соответственно, и интеллект подключать особо не требовалось.

Иногда мы читали книжки, привезённые с собой или взятые в библиотеке посольства, и, конечно, важная часть нашего досуга приходилась на "интеллектуальное общение" между собой. Действительно, у каждого имелся какой-то свой жизненный опыт, интересные ситуации в прошлом, мысли, мечты. Всё это мы с удовольствием обсуждали, либо все вместе, либо один на один. Но главная суть заключалась в том, что нам было интересно общаться друг с другом, мы были друг другу небезразличны.

Чтобы наша небольшая группа совсем не оторвалась от советской действительности, не заплесневела идеологически в африканской аполитичной повседневности, начальство придумывало и устраивало нам всякие мероприятия. Какие-то беседы, уроки, лекции. Мне, например, где-то в середине июня поручили провести лекцию (хотя начальство почему-то называло это "беседой") о Сергее Есенине. Почему выбор пал именно на Есенина, какое отношение он имел к Африке? У меня нет ответов на эти вопросы. Возможно, просто забыл уже. Но помню, что наш шеф постоянно говорил: "Этому мероприятию придаётся большое значение". В общем, я проникся важностью и ответственностью, и две недели изучал биографию великого поэта, которого я, кстати, очень люблю, учил наизусть его стихи, то есть, с точки зрения руководства был идеологически загружен по полной. В итоге всё прошло хорошо, народу, вроде, даже понравилось.

Естественно, не мне одному выпадало такое "ответственное счастье". Подобными заданиями грузили всех переводчиков. Причём именно молодёжь, а не старших по возрасту специалистов. Считалось, видимо, что как раз молодых надо воспитывать в духе идей марксизма-ленинизма, а людям постарше это, вроде, и не нужно; думаю, действительно, у них к тому времени уже сложились несколько другие идеалы.

Конечно, как и в любой другой советской организации в то время, независимо от её географического расположения, проводились политинформации, политзанятия, где дополнительно разъяснялась линия коммунистической партии. Правда, в ту действительность, которая окружала нас в заповедной африканской глуши, идеи КПСС вписывались слабо. Принципы, которыми мы руководствовались в своей повседневной жизни, были гораздо проще: выполняй свою работу хорошо и поддерживай дружеские отношения с окружающими. Собственно, больше ничего и не требовалось.

У нас с Михаилом было ещё одно ответственное занятие. Мы учились тогда на четвёртом курсе, и институтское начальство "попросило" нас в приказном порядке изучать предметы за этот самый курс. Ну, вроде бы, чтобы мы не отстали от других, когда вернёмся. На самом деле всё вышло по-другому, но мы тогда этого, естественно, не знали. Поэтому прилежно изучали и политэкономию, и научный коммунизм, даже свои вторые языки (я - итальянский). Мало того, что читали учебники, так ещё и конспекты всякие аккуратно писали. В общем, занятие у нас с ним было и, кстати, очень даже идеологическое.

Конечно, всё перечисленное было важно, но, честно говоря, большого энтузиазма не вызывало. Если не принимать в расчёт всякие указания и задания насильственного характера, которые в армии, конечно же, приравниваются к приказу, то возможностей повышения или хотя бы сохранения достигнутого уровня умственного развития наблюдалось крайне мало. В качестве одной из таковых можно рассматривать преферанс, где, конечно, активно думать было необходимо. Но основное место в этом смысле занимала, безусловно, работа, которая всё-таки требовала от мозга ежедневного напряжения. Как говорится, "перевод – он и в Африке перевод". Со всеми своими трудностями и сложностями, часто непредсказуемыми. Как ни крути, занятие, конечно, интеллектуальное. Но именно в связи с фактором Африки оно имело некоторые особенности.

Дело в том, что английский язык в Уганде был очень примитивным. Несмотря на многолетнее господство Великобритании, большая часть населения на английском вообще не говорила, а остальные знали его очень плохо. Наверное, в силу не очень развитой системы образования. Хотя, наряду с суахили, английский являлся официальным государственным языком. (Как выяснилось позже, население Уганды говорит более, чем на сорока различных языках.)

В нашем случае ситуация усугублялась тем, что городок Мбарара расположен совсем не в центре страны, а на её периферии, можно сказать, в глубинке. Ну, и население, соответственно, тоже находилось где-то в стороне от основной цивилизации. По сути, более-менее нормальный английский был только у нескольких офицеров, командовавших нашей частью, которые в своё время учились в Англии. Но с ними мы общались редко, главным образом, на каких-нибудь торжественных приёмах. Основную же часть времени, естественно, проводили на занятиях с курсантами, которые, как говорится, "университетов не кончали".

Я уже упоминал о трудностях перевода во время учебных занятий: сначала на английский, а потом на суахили. Естественно, при таком сложном процессе терялись какие-то детали, нюансы, тонкости. Поначалу мы старались во всю, пытались переводить красиво, как в институте учили. Но скоро поняли, что это бесполезно и не нужно. И дело даже не в том, что никто этой красоты оценить не мог, уровня английского у местных курсантов для этого явно не хватало. Гораздо хуже было то, что они могли вообще не понимать, о чём это мы толкуем со всякими своими языковыми заморочками. Попахивало непрофессионализмом. Вот, интересно, как построили бы свою работу наши институтские преподаватели, окажись они на нашем месте?

Но… Все оставались на своих местах, преподаватели преподавали, переводчики переводили. И в наши задачи не входило обучение английскому языку местного военнослужащего населения. Поэтому мы пошли путём наименьшего сопротивления: стали свой английский упрощать. Конечно, никакого решения по этому поводу никто не принимал. Просто так оно стихийно сложилось. А что ещё было делать? Нужно, ведь, чтобы местная публика понимала, что ей пытаются втолковать, и в данном случае, конечно, чем проще мы говорили, тем для этой самой публики было лучше. Собственно, других вариантов просто не просматривалось. К тому же известно ведь, что человек всегда стремится всё для себя упрощать.

В результате наш язык постепенно деградировал, становился всё более примитивным. А ведь каждый надеялся в будущем пообщаться и с настоящими носителями английского, для которых этот язык был родным. Да и потом, по крайней мере, нам с Мишей нужно было ещё возвращаться в институт, продолжать учёбу и сдавать всякие языковые зачёты и экзамены.

Так или иначе, своеобразный выход из этой ситуации предложил Саша К. Чтобы нам всем не утратить вконец "нормальные" языковые навыки, он придумал проводить среди нас, естественно, в свободное время, занятия английским. Звучит, конечно, странновато; мы ведь все уже работали переводчиками и получали зарплату именно за эту работу, то есть на тот момент были, по сути, профессионалами. И всё же такая идея, с учётом описанных обстоятельств, оказалась вполне здравой. Несмотря на лень, все согласились, признавшись самим себе, что это правильно. Помню, мы вместе читали какие-то чисто английские книжки, разбирали всякие грамматические обороты, старались запоминать отдельные типичные слова и выражения. В общем, получалось, что сами себя учили английскому. Как часто бывает, постепенно это стало даже интересным, и в течение какого-то периода времени такие занятия проводились достаточно регулярно…

(Всё это, как говорится, "дела давно минувших дней". Но, как ни странно, проблема эта сейчас актуальна как никогда. Я имею в виду то безобразие, которое творится с русским языком в сегодняшней России. В нашем случае тогда в Уганде мы сумели преодолеть естественную лень, желание заниматься чем-то другим вместо изучения нудной английской грамматики. Причём никто нас не заставлял. И, хочу заметить, речь ведь шла не о родном языке, с русским у нас всё было абсолютно нормально, вообще никаких проблем. Мы хотели повысить уровень чужого для нас английского, чтобы говорить на нём грамотно и правильно.

Очень жаль, что такое желание по отношению к родному языку практически отсутствует сегодня в России. Больно и просто страшно смотреть, во что превращается некогда великий и могучий русский язык. Засилие бесконечных английских слов, выражение "как бы" через каждые два слова, бессмысленные аббревиатуры и много чего другого. И вот результат: даже уважаемые журналисты, которые всегда были, да и должны быть носителями грамотного языка, дикторы телевидения, министры, политики, не говоря уже об обычных молодых людях – все изъясняются на уже непонятном для большинства населения страны диалекте. Какая-то дикая, если немного перефразировать Грибоедова, "смесь английского с нижегородским"…)

АФРИКАНСКИЙ ПЛАНЕТАРИЙ

Наверное, самым любимым моим местом в нашем "большом доме" была плоская крыша. Не потому, что с неё открывался какой-то замечательный вид на окрестности. Нет, это был всего лишь второй этаж, и обзор закрывали кроны высоких деревьев, окружавших дом. Вообще, днём я туда практически не поднимался, было жарко, некогда, да и незачем. А вот ночью всё было совсем по-другому.

Я любил время от времени здесь спать. Ночи практически всегда, даже в "сезон дождей" были очень ясные и тёплые, поэтому можно было принести из дома лишь небольшой матрас и лёгкий плед с подушкой. Я ложился на спину, долго лежал, думал о чём-то своём и, не отрываясь, смотрел на звёзды.

Открывавшуюся отсюда панораму звёздного неба нельзя было сравнить вообще ни с чем. Разве что с тёмным небесным сводом московского планетария, куда я очень любил ходить в детстве, заворожено слушая лекции о бесконечности вселенной и невероятно далёких иных мирах. Там, действительно, всё было сделано классно: "небо" совершенно чёрное, количество белых точек на нём, имитирующих далёкие звёзды, сумасшедшее, разные туманности, галактики. Ну, правда, красиво. Всё это мне тогда очень нравилось. И в какой-то степени убеждало, что космос именно такой и есть. Особенно в сравнении со светлым от зарева городских огней ночным небом в Москве или даже где-нибудь в Подмосковье, на котором едва мерцают немногочисленные тусклые звёздочки.

Невидимый лектор откуда-то сверху вещал об удивительных космических явлениях, излагал любопытные факты и всячески старался убедить пораскрывавших рты слушателей в том, что вселенная бесконечна. В качестве наглядной иллюстрации воспроизводились впечатляющие оптические эффекты. Но до мозга эта мысль всё равно не доходила, он её не воспринимал. Так, собственно, никогда и не воспринял. С годами я понял, что причина очень простая: человеческому мозгу чуждо понятие "бесконечность". К тому же даже на лекции время от времени в голове мелькала крамольная мысль о том, что вот этим красивым чёрным куполом над головой весь этот "космос" и ограничивается. А за ним всё как обычно: и небо голубое и солнце светит. И это "бесконечное пространство", так наглядно описываемое и показываемое в планетарии, где-то здесь совсем рядом и заканчивается. Другими словами, возникало множество сомнений, которые очень чётко подкреплялись визуально: всё, на что падал глаз после планетария, носило именно ограниченный характер. Никакой бесконечности не было, да и быть не могло.

И вот Африка… Когда я в первый раз поднялся ночью на нашу крышу и увидел это чёрно-звёздное великолепие, у меня просто перехватило дыхание. Вряд ли можно сказать, что я ощутил бесконечность вселенной. Но возникло чувство, что на меня сверху смотрит бездна. Причём это были ощущения и восторга и ужаса одновременно.

Самое большое впечатление производила какая-то нереально глубокая чернота неба. Да, конечно, на нём светились мириады бледно-голубых и ярко белых звёзд, но именно чёрный цвет почему-то преобладал. Казалось, что небесный свод соткан из чёрного бархата, который способен даже свет поглощать. Вообще картина поражала своей чёткостью, отсутствием чего-то размытого, каких-то полутонов. Холодное звёздное свечение было само по себе и никак не смешивалось с этой невозможно глубокой чернотой. Может, именно чернота и поглощала эти самые полутона?

В окрестностях Мбарары не было никаких производств, никаких больших огней, присущих крупному городу, то есть ничего такого, что могло бы снизить яркость бело-голубого звёздного свечения. Но даже среди такого невероятного количества звёзд на ночном небе чётко и ярко выделялись четыре большие светящиеся точки – созвездие Южный крест, которое я увидел здесь впервые в жизни. Весь этот необъятный космос совершенно завораживал, от его невозможной глубины мурашки бежали по коже. Торжественности такой божественной картине добавляла почти полная тишина, нарушаемая только стрекочущими где-то вдалеке цикадами, да иногда, очень редко, на несколько мгновений возникал звук проезжавшей внизу по улице одинокой ночной машины. В этой абсолютно первозданной тишине казалось, что звёзды перешёптываются между собой, и отдельные обрывки их загадочных разговоров долетают до Земли...

ВИЗИТЫ В СТОЛИЦУ

Определённым "развлечением" были еженедельные поездки в столицу за почтой. Самолёт Аэрофлота прилетал по четвергам. Соответственно, каждую неделю в этот день кто-то из нас, то есть один из специалистов в сопровождении переводчика, ездил в Кампалу, где находились и посольство и консульство СССР. Основной задачей было сдать в посольство наши драгоценные письма, которые каждый писал в течение недели, ну, и, конечно, забрать долгожданные весточки от родных, прибывшие из Союза. После посольства, обычно раз в 2-3 недели, заезжали в консульство, где обменивали просмотренные фильмы на новые.

Как уже упоминалось, дорога в столицу пересекала экватор. На обратном пути машина опять проезжала это примечательное место, и получалось, что за день мы попадали сначала из южного полушария в северное, а потом и обратно. Поначалу это вызывало какое-то волнение, определённый трепет. Всё-таки далеко не каждый человек на земле может похвастаться тем, что дважды за день путешествует из одного полушария в другое.

Но уже после второй или третьей поездки это перестало казаться чем-то выдающимся, каким-то чудом. Возникшее поначалу благоговение перед великим географическим символом пропало совсем. Ну, экватор и экватор, ничего особенного, просто небольшая точка на длинной дороге.

Поездка в столицу занимала целый день. Выезжали обычно рано утром, а возвращались уже затемно, часам к девяти вечера. Трасса, по которой мы ехали, хоть и была с очень хорошим покрытием, но практически не освещалась никакими фонарями. Поэтому всю дорогу фары были включены в режим дальнего света.

По обочинам, и слева и справа, прямо к асфальту подступала саванна. Никаких заборов или изгороди, за исключением очень небольших по протяжённости участков, не было. А в саванне паслось множество диких животных. Поэтому ехать, особенно после захода солнца, нужно было с осторожностью, внимательно глядя на несущийся под колёса асфальт, ведь в любой момент какой-нибудь зверь запросто мог выскочить наперерез машине. Слава Богу, ни одного случая, когда на дорогу выбегало большое животное, не было. Но зато несколько раз прямо перед машиной с обочины выскакивали зайцы. Наверное, их привлекал и гипнотизировал свет. Они попадали в зону между двумя лучами фар и никуда оттуда деться, убежать в сторону уже не могли.

К моменту возвращения машины из Кампалы вся советская коммуна, включая женщин, собиралась в "большом доме" и ждала прибытия почты. Постоянно поглядывая на часы, народ общался, обсуждал последние новости и сплетни. Но разговоры казались какими-то отрешёнными, все мысли явно были о том, когда уже привезут письма.

Кто-то то и дело выходил посмотреть, не подъезжает ли машина. Все были насквозь пропитаны ожиданием, и время, как всегда в таких случаях, тянулось очень медленно. Наконец, за окном возникал долгожданный свет фар. Люди вскакивали с мест, нетерпеливо выходили наружу, толпились у дверей.

После этого происходила процедура, о которой я упоминал в самом начале. Приезжавшие из столицы начинали торжественно выкликать имена, раздавали всем письма и показывали, какие удалось добыть новые фильмы. Ещё какое-то время в доме царило естественно возникшее возбуждение, радостный народ делился впечатлениями, а потом все разъезжались по своим домам. Такой вот был у нас священный ритуал…

ДОБРЫЙ ДОКТОР ИЗ МАСАКИ

Прямо на полпути из Мбарары в Кампалу находился небольшой городок, называвшийся Масака, где жила семья наших советских врачей. И муж, и жена люди были замечательные: очень интеллигентные, добрые отзывчивые, невероятно гостеприимные. По четвергам, когда ездили в столицу за почтой, мы обязательно делали у них остановку. Практически каждый раз они угощали нас обедом и уж в обязательном порядке чаем или кофе.

Совсем рядом с домом врачей находилась довольно большая по местным меркам больница, где они и работали. Она мне хорошо запомнилась, я несколько раз там бывал: то зуб разболелся, то возникла проблема с правым плечом, то ещё что-то. Это было довольно просторное одноэтажное здание со стенами, выкрашенными в светло-серую краску и почему-то почти совсем без дверей. То есть, двери были, конечно, в кабинетах, но на нескольких входах в само здание они отсутствовали как класс. Соответственно, по длинным коридорам из конца в конец больницы гулял ветерок.

Особенно мне запомнилось посещение этого заведения, когда у меня вдруг сильно разболелся зуб. Ребята, ехавшие в Кампалу за почтой, с утра оставили меня у наших врачей, и те уже отвели в больницу к дантисту. Кстати, зубоврачебное оборудование оказалось на высоте. По крайней мере, чисто внешне выглядело оно вполне современно. Посадили меня в очень удобное кресло и доктор (кстати, тоже белый человек, с азиатской внешностью) стал лечить зуб. И вдруг, совершенно неожиданно, как для врача, так и для себя самого, я потерял сознание. В первый раз в жизни. Очнулся в том же комфортном кресле, но уже лёжа вниз головой. Доктор, конечно, сильно напугался, склонился надо мной, хлопал по щекам, совал под нос нашатырь. Слава Богу, в итоге я пришёл в себя, всё обошлось, даже болевший мой зуб вылечили. Но этот первый в жизни обморок запомнился. Видимо, зафиксировался в каком-то особом, неприкосновенном разделе мозга, где хранятся события из категории "в первый раз в жизни".

Всё-таки память человеческая – это полнейшая загадка. Часто помнишь какие-то несущественные мелочи, ерунду всякую, какие-то технические детали, отдельные нюансы происходивших событий. Со временем понимаешь, что большого значения они не имеют, но память их зачем-то хранит. И в то же время забываются какие-то важные даты, телефонные номера, адреса, даже как зовут человека. К большому моему сожалению, я уже не помню имён этих наших замечательных врачей. Но зато очень хорошо запомнилось их отношение ко всей нашей команде, в том числе и ко мне, отношение к своей работе, которую они выполняли исключительно ответственно, часто самоотверженно, в связи с чем пользовались огромным уважением у местного населения. И это ещё одна удивительная особенность памяти: отношения запоминаются накрепко при любом раскладе, и как к тебе относился человек, и как ты к нему относился.

От англичан в стране осталось кое-какое относительно современное оборудование, но в целом в те годы медицина в Уганде была развита очень слабо. Много чего не хватало, в первую очередь медицинского персонала. Поэтому каждый грамотный доктор был на вес золота. А уж квалифицированные врачи из Советского Союза и подавно. Этот же доктор рассказывал мне, что он торчит в больнице целыми днями, практически без выходных. Что очень часто возникают какие-то вводные, экстренные ситуации, на которые нужно реагировать немедленно. На тот момент он проработал в Уганде чуть больше года и признавался, что получил за это время такой практический опыт, на который в Союзе ушло бы лет пять или семь. Никаких причин не верить ему у меня не было. Я много раз был свидетелем, как его срочно вызывали к пациенту, например, во время его законного обеда или вечером после работы. И видел с каким, можно сказать, благоговением к нему относились местные жители, которых он лечил.

Ко всему прочему доктор был очень интересный собеседник, хорошо разбирающийся в самых разных вопросах, не только по своей профессии. Когда у него бывало свободное время, мы пили чай и разговаривали практически на любые темы, хотя в основном, конечно, связанные со здоровьем и местными особенностями. Он давал нам всякие полезные советы, как уберечься от той или иной болезни, приводил интересные примеры из своей обширной практики, рассказывал об отличительных особенностях организма чернокожих и белых людей.

(Кстати, одну из таких особенностей я наблюдал собственными глазами. Заехали мы однажды к нашим врачам и по какой-то причине задержались, по-моему, ждали их возвращения из больницы. Ждали долго, делать было нечего, а рядом с их домом на футбольном поле шёл матч между двумя местными командами. Мы подошли к полю, встали в тенёк, поскольку было очень жарко, и стали смотреть игру. Продолжалась эта история больше часа. И меня совершенно поразили две вещи. Во-первых, всё это довольно продолжительное время ребята-футболисты очень быстро бегали. Ну, правда, очень быстро, и по ним совершенно нельзя было сказать, что они устали. Во-вторых, и это поразило больше всего, они вообще не потели. Мы, стоя в теньке, практически не шевелясь, изнывали от жары и постоянно покрывались липким потом. А им – хоть бы что, бегали абсолютно сухие и свежие. В общем, наглядно продемонстрировали нам возможности своего чернокожего организма, невероятной какой-то выносливости на дикой жаре.)

Доктор много возился со мной и всячески помогал, когда у меня возникла проблема с правым плечом. Болеть оно начало ещё в Москве, до этой командировки, но здесь боль усилилась. (Как выяснилось позже, на правой лопатке у меня образовалась очень редкая доброкачественная (слава Богу!) опухоль. Из географии известно, что Уганда расположена на плоскогорье, которое находится довольно высоко над уровнем моря – от 1 000 до 1 500 метров. Это обстоятельство, кстати, определяет и особенности климата. Для меня на тот момент беда заключалась в том, что на такой высоте уровень солнечной радиации повышен, и этот уровень как раз и повлиял на мою опухоль, каким-то образом её активизировал. Отсюда и усилившиеся боли.) В какой-то момент боль очень серьёзно обострилась. Причём я точно помню, в какой именно.

У нас была игра по волейболу (этот вид спорта я всю жизнь очень любил и люблю до сих пор), тренировались, по-моему, играли просто между собой, четыре на четыре, поскольку людей не хватало. Кто-то сделал мне классную передачу, я выпрыгнул над сеткой, хорошо замахнулся и изо всех сил "погасил" правой... И тут же буквально рухнул на землю от дикой боли в правом плече и предплечье. Ребята подбежали, помогли подняться и усадили на лавочку. Так хорошо всё запомнилось не только из-за этой жуткой боли, но в основном потому, что это был мой последний в жизни волейбольный матч…

Так, вот. Буквально в ближайший четверг мужики захватили меня с собой и по дороге в Кампалу завезли к нашему доктору. Тот тщательно меня осмотрел. Но специалистом он был в гинекологии, а это немножко другая область. Сказал, что, по его мнению, скорее всего, случилось какое-то воспаление плечевого сустава. И бросив многочисленные дела, повёл меня в свою больницу. А там буквально водил за руку по кабинетам специалистов, всем объясняя, что ко мне нужно отнестись очень внимательно, поскольку я для него как член семьи. И отношение, действительно, было соответствующим – очень доброжелательным и внимательным (хотя, думаю, в гораздо большей степени это было и отношение, и уважение именно к нашему доктору).

Мне выписали какие-то таблетки от боли и сделали пару уколов. (К сожалению, характер и природу заболевания местным врачам тогда определить не удалось. Что и не удивительно. Уже потом в Москве, да и не только несколько солидных медицинских учреждений долго не могли этого сделать. Но это уже совсем другая история, и она для совсем другого контекста.) Это на какое-то время помогло, но потом боль возобновилась, и я ещё несколько раз посещал этих же специалистов опять же вместе с нашим доктором.

Вот, вроде, он меня и не лечил, да и не вылечил. А всё равно отношение к нему осталось как к доктору. Потому, что настоящий врач и должен быть именно таким, и отношение к пациентам, даже к чужим, тоже должно быть таким, как у этого нашего замечательного во всех отношениях доктора. Всю жизнь вспоминаю его с большой теплотой и искренней благодарностью…

ИСТОРИЯ С ЧАСАМИ: ВОТ ОНА ДИКТАТУРА

Как я уже говорил, с проявлениями военной диктатуры и соответствующего угнетения местной общественности мы практически не сталкивались. Но был один случай, когда до этого всё-таки в какой-то степени дошло.

В те годы (как, собственно, и сейчас опять) были очень модными большие по размерам наручные часы, чем больше, тем круче. Ещё до отъезда в Уганду, в институте предметом моей нездоровой зависти были огромные японские часы "Ориент", которые носил мой близкий друг Володя Предвечнов. Это было настоящее произведение промышленного искусства страны восходящего солнца. Круглый тёмно-серый корпус, такого же цвета циферблат, отливавший перламутром, невозможно красивый, тоже тёмный металлический браслет. Не часы – сказка! Папа у Володи не вылезал из заграницы, оттуда, видимо, и этот шедевр. Впрочем, не знаю, происхождением их я не интересовался, просто любовался молча, да всё приставал к Володьке, чтобы он их мне на что-нибудь обменял. Забегая вперёд, надо сказать, что уже после возвращения из Уганды, я эти "котлы" у Володи всё-таки выкупил (а можно сказать, что и обменял) за какое-то количество привезённых из Африки сертификатов с жёлтой полосой. Так что мечта в итоге осуществилась.

Но до этого было ещё далеко. В Уганде в какой-то момент я осознал, что примерно аналогичные часы, наверное, можно купить и здесь. В одну из поездок в Кампалу я в каком-то более-менее приличном небольшом магазинчике купил что-то отдалённо напоминавшее Вовкин "Ориент". Правда, это был "Ситизен", но фирма тоже совсем неплохая. Часы были не новые (новые я по цене не потянул бы никак), подержанные, но внешне выглядели очень хорошо. Как и положено, я долго торговался с хозяином магазинчика, и в итоге сошлись на какой-то приемлемой для меня цене. С тем я и отбыл назад в Мбарару, практически счастливый.

Но, как говорится, "недолго музыка играла, недолго фраер танцевал". Таким же недолгим оказалось и моё счастье. Часы исправно шли два дня, а потом у них по очереди отвалились сначала часовая, а затем и минутная стрелки.

(Здесь никак не могу удержаться от комментария. После этого случая прошло лет сорок, и вдруг мне стал сниться навязчивый сон: у меня на руке красивые большие часы, я смотрю на циферблат, и прямо на глазах стрелки начинают двигаться с какой-то немыслимой скоростью, всё быстрее, а потом отваливаются одна за другой. Был даже аналогичный сон с электронными часами, где также быстро начинали двигаться цифры, постепенно бледнея, а потом и вообще исчезая с циферблата. Когда это началось, я, естественно, задумался, к чему это вообще? Ни к какому выводу так и не пришёл и постепенно забыл об этом. Да и сны со временем прекратились. А сейчас вот вспомнил про этот случай, написал, и меня просто потрясла странная догадка: неужели природа этих снов лежит в том далёком угандийском происшествии? Вообще возможно ли это по прошествии нескольких десятилетий?! А вдруг?...)

Ну, так вот, стрелки отвалились. Конечно, было жалко и денег и сами часы. Вопрос требовал какого-то решения. В центре Мбарары я нашёл часовую мастерскую. Собственно, это была даже не мастерская, а небольшой лоток на улице рядом с каким-то магазином, где один местный мастер с увеличительным стеклом, приподнятым, как у профессиональных мастеров, на лоб, громко зазывал публику, обещая починить часовой механизм любой сложности. Я показал ему часы. Объяснять ничего было не нужно, даже увеличительного стекла не требовалось: стрелки свободно болтались туда-сюда под толстым кварцевым стеклом. Человек заверил меня, что, конечно, всё исправит, всё сделает в лучшем виде, нужно, мол, всего пару дней. При этом заломил довольно высокую цену: примерно треть от уплаченной мной стоимости часов. Я долго с ним торговался, но сильно сбить цену не удалось, пришлось согласиться на его условия.

Прошло два дня. Я пришёл к мастеру узнать, как дела с моими часами. Он наплёл что-то типа "заказал где-то запчасть, но она ещё не пришла, нужно дней пять подождать". Короче говоря, в том же духе события развивались ещё недели две. В итоге при всей своей доверчивости я заподозрил неладное. Пришёл к нему в очередной раз и категорически потребовал вернуть часы. Мастер опять стал мне что-то плести про запчасти и всякие технические сложности. Выслушав его, я ушёл, решив действовать по-другому.

На следующий день в части в перерыве между учебными занятиями я поведал всю эту некрасивую историю моему довольно близкому местному приятелю сержанту. Он сделал сосредоточенное лицо, подозвал ещё двух рядовых и сказал: "Поехали". Мы вчетвером уселись в открытый джип и двинули в центр города.

Шофёр, которому я подробно объяснил, где находится этот злополучный лоток, остановил машину метрах в десяти от него. Сержант велел мне оставаться в джипе. Они втроём вылезли и не спеша направились в сторону лотка. Многочисленные прохожие, заинтригованные появлением военных, замерли на месте, с интересом наблюдая и не понимая, что происходит. Естественно, и сам этот горе-часовщик посмотрел в нашу сторону, увидел меня в машине, направлявшихся в его сторону военнослужащих людей, сложил дважды два и… бросился бежать. Мой приятель сержант, продолжая двигаться всё также не торопясь, махнул рукой, и двое рядовых кинулись в погоню. Метров через тридцать они настигли человека, резко повалили его на землю и стали бить. Я, конечно, никак не желал такого развития событий, выскочил из машины и попросил мужиков прекратить такое уж откровенное насилие. Они нехотя согласились, подхватили его под локти и потащили к машине. Мужик что-то кричал на суахили, но внимание на его вопли обращали только те же многочисленные прохожие, наблюдавшие за всем происходящим с открытыми ртами.

Погрузившись в джип, мы отбыли в расположение части. Там в штабном здании сержант вызвал вышестоящего капитана (тоже моего приятеля) и вкратце объяснил ему, в чём, собственно, дело. По лицу капитана ясно читалось, что и он тоже будет сейчас этого несчастного бить. Но тут уж я категорически настоял, что этого делать не надо.

До смерти напуганный часовых дел мастер дрожащим голосом признался, что часы он благополучно починил и продал (то есть попросту украл у меня!). Клятвенно заверил, что вернёт их. Но теперь уж я отказался, потребовав, чтобы он вернул деньгами. Тот пообещал возместить и стоимость часов и то, что взял с меня за его якобы "работу". С тем и был отпущен, получив коленом под зад. На следующий день вся сумма была мне возвращена.

Такая, вот, получилась история с часами. Конечно, при желании можно рассматривать этот инцидент в качестве проявления военной диктатуры. Но у меня немного другая точка зрения. По сути, имела место обыкновенная кража, то есть уголовное преступление. И мои знакомые военнослужащие выступили в качестве представителей правоохранительных органов. Кстати говоря, никаких других представителей этих самых органов что-то не припомню, по-моему, я их вообще в городе не видел. Наверное, в нашей тихой Мбараре никакой полиции и не было. Да и зачем, если там военные? Как мне тогда казалось, одно их присутствие уже обеспечивало поддержание порядка. Ну, и в какой-то степени благополучный для меня исход этого небольшого происшествия я приписал нашим дружеским отношениям с местной "военщиной". В общем, я не особо воспринял эту историю в качестве проявления нехорошей диктатуры. Скорее, как некие действия по восстановлению правопорядка, правда, несколько специфические…

БОРЬБА С ОДИНОЧЕСТВОМ

Где-то в конце лета – начале осени нежданно-негаданно наступил сезон отпусков. Ребята-переводчики уехали отдыхать в Союз. Остались только мы с Мишей. В простой военной иерархии, определявшейся воинскими званиями, мы были "низшими чинами", поэтому и отпуск нам как курсантам был не положен. Ко всему прочему, Михаила перевели в город Гулу на юге страны, на авиабазу, где он работал с советскими авиационными инструкторами и лётчиками. И получилось так, что в нашем "большом доме" я остался вообще один. На время этого общего отсутствия я взял, да переселился в самые шикарные во всём доме апартаменты – большую угловую комнату с балконом.

С утра за завтраком, да и потом, когда я приезжал с занятий на обед, в доме находились соответствующие обслуживающие товарищи, и происходило какое-то общение. Но вот вечерами я оставался совершенно один, полностью предоставленный самому себе.

Надо сказать, за свою безопасность ни вечером, ни ночью я совершенно не опасался: никому из населения нашего тихого городка даже мысль не могла в голову прийти о том, чтобы сделать что-то нехорошее в отношении людей, связанных с местными военными. За исключением, пожалуй, истории с моими сломанными часами; но это был абсолютно единичный, исключительный случай. А вообще, военнослужащие ребята пользовались у местных граждан совершенно непререкаемым авторитетом. (Я тогда ещё не знал истинного положения дел в стране и считал, что это просто дань уважения защитникам родины).

В связи с полным физическим отсутствием других переводчиков, на работе в течение дня меня грузили по полной, ни на грусть, ни на тоску времени просто не оставалось. Сложнее было с катастрофической нехваткой человеческого общения после работы.

От такого вынужденного одиночества меня спасали в основном четыре вещи. Во-первых, наши с женой письма. К тому времени их уже накопилось много, Таня писала мне каждую неделю, и получал я сразу по несколько писем. Без конца читал и перечитывал, знал их уже практически наизусть, но каждое воспринимал как в первый раз: с замиранием сердца, с большим душевным волнением, совершенно отключаясь от всего окружающего. Частенько в сочетании с употреблением джина, правда, эффект иногда оказывался прямо противоположным: становилось не легче, а наоборот так тоскливо, что хоть волком вой.

Ну, и я сам тоже, конечно, писал письма. Длинные, долгие, вдумчивые, пытаясь вкладывать в них всю душу и непростые свои эмоции. Иногда торопился, еле успевая записывать какую-нибудь только что возникшую мысль, а иногда долго думал над очередным предложением. Выходил покурить на балкон, вдыхал вместе с сигаретным дымом невероятные вечерние ароматы, смотрел на окружавшие дом деревья, на их вечнозелёную листву, размышлял о смысле жизни – в общем, набирался вдохновения.

Вторым по значимости был как раз джин, большая бутылка которого постоянно стояла в шкафу у меня в комнате, и к которой я, вернувшись с работы, время от времени прикладывался в течение вечера (а в длинные, тоскливые выходные - и днём тоже). Мне ещё в Москве кто-то убедительно насоветовал, что джин спасает от малярии и многих других видов заразы, и что для Африки напитка вообще лучше нет. Этот совет соблюдался мною неукоснительно. Джин я никогда раньше в Союзе не пил, про тоник вообще не слышал, поэтому в Уганде употреблял его в чистом виде. (Только гораздо позже, уже после возвращения в Москву кто-то меня просветил, объяснил, как именно нужно пить джин, то есть, смешивая его с тоником.) Не могу сказать, чтобы этот напиток, употребляемый в полном одиночестве, сильно повышал настроение, но, по крайней мере, помогал быстро засыпать.

Третий момент был особенным: в этот период у меня завелась кошка. Назвал я её совсем не африканским именем – Наташка. Маленькая, по сути, котёнок, симпатичная, серо-белая с небольшими рыжими пятнами. В общем-то, если объективно, ничего выдающегося эта кошечка из себя не представляла. Но для меня она в тот период была, наверное, самой красивой кошкой на свете. Поскольку выполняла функции не только домашнего животного, приносящего радость одним своим видом, всякими затейливыми позами, особенно когда спит. По совместительству она ещё стала и ближайшим другом и собеседником. Лично я считаю, что в задушевных разговорах человека с кошкой или котом нет ничего особенного, и это никак не является признаком шизофрении или ещё какого умственного расстройства. Человек ведь и сам с собой иногда разговаривает. И ничего страшного, тем более, если никого поблизости не наблюдается, и поговорить больше не с кем. А кошка… Она как раз собеседник очень хороший. Слушает внимательно, не перебивает, смотрит на тебя. Создаётся впечатление, что ловит каждое твоё слово, и что для неё этот разговор с тобой крайне важен.

Приходя с работы, я Наташку кормил чем-нибудь с кухни, наливал молочко в блюдечко, временами садился рядом и беседовал с ней, в основном жаловался на жизнь, конечно. Наташка таращила на меня красивые карие глазёнки, иногда тёрлась головой о руку, мурчала или издавала сочувствующее "мяу". Потом ходила за мной по всему дому и сидела рядом на столе, когда я писал письма. В общем, вечерами мы с Наташкой были совершенно неразлучны. Когда приходило время укладываться в постель, она сладко вытягивала своё худенькое пушистое тельце вдоль моей ноги, от чего сразу возникал какой-то особый уют, близкий к домашнему. Так вот мы с ней и жили.

Ну, и на четвёртом месте в нелёгкой борьбе с одиночеством была музыка, причём совершенно конкретная. В доме имелся примитивный советский проигрыватель с одной небольшой звуковой колонкой. И две или три пластинки. Из них я хорошо запомнил только одну – альбом легендарной белорусской группы "Песняры". Потому что только её и крутил постоянно. Совершенно влюбился в этот ансамбль, в их волшебные голоса и завораживающие мелодии. Хотя, "Песняры" от одиночества, пожалуй, не очень-то и отвлекали, но всё-таки создавали определённое настроение.

(Кстати о музыке. Время от времени ребята-переводчики ездили в командировки по Уганде и иногда привозили в дом какие-нибудь хорошие пластинки. Магнитофоны у нас отсутствовали. Эти аппараты, особенно кассетные тогда вообще ещё были очень мало распространены, а уж на африканском континенте и, в частности, в Уганде – и подавно. Во всей нашей команде из Союза только руководитель обладал японской кассетной магнитолой, которую он купил по дипломатической выписке. Остальные такой выпиской воспользоваться не могли (только наш начальник считался дипломатом), поэтому довольствовались либо таким же примитивным советским проигрывателем, либо вообще радиоприёмником. Пластинку с "Песнярами" кто-то, по-моему, завёз из посольства. А другие (т.е. ещё буквально несколько штук) ребята за свои деньги отыскивали в магазинах где-то в командировках. Справедливости ради надо отметить, что, хотя диски все покупали для себя, для "личного пользования" и чтобы потом увезти их в Союз, никто никакого жлобства не проявлял, и пластинки эти мы в итоге слушали всем домом.

Однажды Толя С. привёз откуда-то диск с рок-оперой "Волосы" ("Hair"). Мы тогда ещё ни о каких рок-операх вообще не слышали. Так что "Волосы" стали настоящим открытием. Насколько мне понравилась эта опера, говорит вот какой факт.

Несколько лет спустя, уже в Москве, я работал в одной организации с моим школьным ещё другом, одноклассником Олегом. Однажды в разговоре выяснилось, что у него есть пластинка с этой самой оперой. Надо сказать, Олег вообще отличался очень хорошим музыкальным вкусом. Когда мы ещё учились в школе, у него дома был классный по тем временам бабинный магнитофон. Именно там я впервые услышал записи Битлз и заболел этой музыкой на всю жизнь (и сейчас ещё слушаю с огромным удовольствием). Ну, вот. Я стал Олега всячески уговаривать отдать мне диск с оперой. Он ни в какую не соглашался до тех пор, пока я не предложил ему обменять пластинку на новую джинсовую куртку фирмы "Rifle", совсем недавно купленную за сертификаты в "Берёзке". С настоящими джинсами в стране в то время была большая напряжёнка. В обычных советских магазинах продавались штаны из похабного грязно-синего материала, который и рядом не валялся со знаменитым западным "денимом" – известной во всём мире джинсовой тканью. В простонародье эти штаны назывались "техасы", с очевидным намёком на знаменитый американский штат, где в основном и проживают ковбои, которые, как известно, постоянно пасут скот и носят исключительно джинсы, джинсовые рубашки и широкополые шляпы "Стэтсон". Очевидно, кто-то из наших текстильных руководителей всё-таки страдал манией величия, поскольку эти советские безобразные и бесформенные штаны на ценниках в магазинах тоже гордо именовались "джинсами".

На самом же деле настоящие джинсы, в том понимании, которое принято во всём мире, продавались только в магазинах "Берёзка" за валюту или сертификаты. Возможно, ещё и в какой-нибудь 100-й секции ГУМа или в аналогичных распределителях для элиты общества. Но там я не бывал, не знаю.

Ну, а про нормальные джинсовые куртки и говорить нечего, это была ещё большая редкость, чем джинсы. По сути, они просто отсутствовали как класс. Хорошие пластинки тоже были большим дефицитом, но джинсовая куртка всё же котировалась у молодёжи повыше. Олег довольно быстро согласился, и я, наконец, стал обладателем заветного диска. Хотя, честно говоря, джинсовку всё-таки было жалко…)

Такими, вот, нехитрыми способами и средствами я боролся с отсутствием живого человеческого общения. Пытался как мог разбавлять образовавшееся тягучее, вязкое одиночество, которое не только затягивало в беспробудную тоску, но и в какой-то степени пугало, создавало ощущение безысходности.

Поэтому, конечно же, я был страшно рад, когда ребята начали один за другим возвращаться из отпусков. Встречал их просто, как родных людей, по которым успел сильно соскучиться. Всё-таки даже в относительно недолгой разлуке есть свои положительные моменты. Начинаешь ценить то, чему раньше не придавал особого значения…

ПИСЬМА И ЭМОЦИИ

Письма – это такой момент, о котором нужно написать отдельно. Просто потому, что они были одной из самых главных составляющих моей жизни в течение всего этого года. А связано это было вот с чем.

В Уганду я отбыл в конце марта 1974 года, через год и два месяца после свадьбы. Возможно, для кого-то это большой срок, и все невероятные чувства, которые можно охарактеризовать понятием "влюблённость", и кульминация которых обычно приходится на свадьбу, начинают как-то притупляться, слабеть. У меня было по-другому. Наверное, отчасти из-за того, что из этого года с небольшим я полгода прожил в казарме, и виделись мы с молодой моей женой практически только по выходным. А в течение второй половины этого же года я часто мотался по командировкам, и наша совместная жизнь без конца прерывалась всякими расставаниями. В основном на неделю, дней на десять, хотя в августе-сентябре 1973 года я заторчал в командировке в Белоруссии аж на целых полтора месяца (подробнее см. "Бортперевод. Воспоминания о ВИИЯ"). Вполне допускаю, что такие мои частые отъезды в какой-то степени тоже не давали остыть нашим чувствам. Но, по моему глубокому убеждению, основная причина заключалась всё-таки в другом. Всё дело было именно в самих чувствах, которые мы тогда испытывали друг к другу.

Совершенно не претендую на какую-то оригинальность в этом вопросе. С высоты сегодняшнего возраста мне представляется несерьёзным говорить, что мы с Таней любили так, "как никто никогда никого на всём белом свете не любил" (хотя в то время я никак иначе и не думал). Уверен, так про себя считает каждый человек, который хоть раз в жизни влюблялся по-настоящему сильно. И всё-таки…

Была у нас какая-то совершенно безумная любовь. Наверное, всё-таки точнее называть это влюблённостью. Все ведь знают, что именно в период влюблённости возникают самые острые, просто сумасшедшие чувства, на которые разум особенно и не влияет. А любовь – это уже что-то более плавное, размеренное, более осмысленное, наверное. У нас тогда была именно влюблённость, растянутая по времени, невозможная, ненормальная, просто дикая. Причём во всей своей красе "невозможность, ненормальность и дикость" проявились именно тогда, когда нам с Таней пришлось разлучиться на целый год. Со всех точек зрения это тогда была целая огромная вечность, никак не меньше…

Особенно тяжело было в самом начале. Осознание того, что придётся так долго существовать, не общаясь с человеком, который тебе нужен как воздух, как солнечный свет, без которого не то, что жить, дышать невозможно, совершенно убивало. Не помогала даже африканская экзотика, новые впечатления, новые люди вокруг. Ничего не могло заменить одного единственного, самого любимого и самого нужного человека.

Конечно, ощущения и эмоции эти были очень субъективными. В реальности я и жил как-то, и работал, и с людьми общался, деваться-то было некуда. Но всё это происходило на фоне почти постоянной тоски, грусти. В душе пульсировало неистребимое желание как можно скорее вернуться к своей любимой девочке, или хотя бы просто хоть как-нибудь общаться с ней. А кроме писем, никак больше общаться было невозможно.

Как уже упоминалось, по четвергам любимый советский Аэрофлот привозил нам письма из Союза. Никакого интернета, никаких мобильных телефонов тогда ещё не изобрели, поэтому связь с далёкой родиной, с друзьями, родными осуществлялась исключительно посредством переписки. Был у нас обычный проводной телефон, но предназначался он, главным образом, для местной связи между теми несколькими домами, в которых жили люди из нашей группы. Иногда связывались по нему с ребятами, командированными в другие города той же Уганды. Но я не помню, чтобы кто-то звонил с него в Союз. Хотя, вполне возможно, никто этим не пользовался по причине очень высоких тарифов.

Так или иначе, письма были единственным средством связи с родиной. Соответственно, самолёт из Москвы и почту все ждали с большим нетерпением, просто-таки с вожделением, как манну небесную. И именно поэтому четверг был особым днём недели в нашей жизни.

Писали мы с женой друг другу практически каждый день. Но возможность отправлять послания в Москву была только раз в неделю. Поэтому все письма готовились к четвергу, когда машина отвозила их к самолёту. В Москве тоже нужно было опускать их в почтовый ящик до определённого дня, чтобы они "успели на самолёт". В таком "недельном цикле" мы и жили. Часто одно письмо писалось несколько дней подряд, с продолжением; в конверт оно всё целиком уже не влезало, приходилось использовать несколько конвертов (моего запаса, достаточно большого, прихваченного из Москвы, не хватало, и жена высылала конверты дополнительно). В итоге за год каждый из нас с Таней написал больше сотни длиннющих писем. Ну, разве не сумасшествие?

Месяца через два-три Таня стала время от времени присылать мне в письмах свои фотографии. Я просто наглядеться на них не мог, постоянно пересматривал. А потом придумал вешать на стену, чтобы они всё время были перед глазами. В итоге та стена, что была сразу направо от двери в комнату, оказалась почти вся покрыта драгоценными снимками. Естественно, сделаны они были в разных местах, при разных обстоятельствах. Наши знакомые и родственники фотографировали её то одну, то с друзьями, то с семьёй. Было несколько снимков, где она стояла рядом с машиной её папы – "Жигулями" одной из первых моделей.

Наш "большой дом" не был каким-то закрытым, режимным объектом. Довольно часто в гости заходили местные военные ребята. Я всем показывал фотовыставку на своей стене и объяснял, что мы с женой живём в Москве в самом центре, совсем рядом с Кремлём. В качестве иллюстрации показывал им имевшиеся в доме пропагандистские советские открытки с видами Москвы, где был и Кремль. Чернокожие друзья изумлялись, цокали языками, качали головами, завидовали. Причём зависть, как правило, касалась не Кремля, а невероятно обаятельной белой(!) девушки и, конечно, машины, которых в то время в Уганде, действительно, было совсем немного, и купить которую могли себе позволить далеко не все, даже офицеры. (В определённой степени мою фото-стену можно было даже рассматривать в качестве своеобразной наглядной демонстрации преимуществ советского социалистического строя, при котором люди живут вот так хорошо.)

Для меня же самое главное заключалось в том, что везде, на всех фотографиях была моя любимая девочка, по которой я так скучал, и на которую теперь мог в любой момент смотреть.

Человеческое восприятие требует, чтобы всякие чувства, а любовь, наверное, в первую очередь, как-то выражались, проявлялись в чём-то. И не только в словах, а и в поступках, в действиях. Это, конечно, правильно, но и слова очень важны, особенно в такой ситуации, в которой мы с Таней оказались. Ничего другого, кроме слов, для выражения своих чувств у нас просто не оставалось.

Вот только передавать другому человеку свои чувства и соответствующие эмоции какими бы то ни было, пусть даже самыми распрекрасными, словами оказалось гораздо сложнее, чем действиями. Ну, действительно, обнял крепко, поцеловал любимого человека, уже и говорить ничего не нужно. А, вот, как такие тонкие, хрупкие чувства передать словами, если ты не Пушкин или Тургенев? Обычному человеку очень сложно. Слова, особенно не сказанные вслух, а положенные на бумагу (к тому же моим ужасным почерком), постоянно кажутся какими-то банальными, избитыми, не отражающими суть.

Сначала у меня мелькнула мысль привести в этом повествовании некоторые отрывки из наших с Таней писем. В качестве иллюстрации того, о чём я тут рассуждаю. Но, подумав, понял, что нельзя этого делать. Слишком уж всё это личное, я бы сказал, интимное. Даже сами слова, хоть и хорошо всем известные, их сочетания – это только наше с Таней, и делить их с кем бы то ни было неправильно.

Пока был в Африке, я бережно хранил все письма от Тани, часто с удовольствием и большим волнением перечитывал их, впрочем, и Таня относилась к моим письмам точно также. Но после возвращения в Москву, к сожалению, возникли всякие серьёзные проблемы, было уже не до прекрасного (хотя и такого непростого) прошлого. Все мысли и действия переключились на преодоление сложностей, которые одна за другой возникали уже в настоящем. Наша замечательная во всех отношениях африканская переписка отошла на второй план, а потом и вовсе как-то забылась за повседневной суетой. К тому же мы несколько раз меняли квартиры, переезжали, а потом вообще уехали за рубеж, и письма где-то затерялись, пропали. Как это всегда и бывает, когда переезжаешь с места на место, обязательно что-то теряется в процессе.

Долгое время я был уверен, что вся наша уникальная и неповторимая угандийская переписка пропала безвозвратно. Но несколько лет назад жена ездила в Москву, и оказалось, что один из наших родственников сохранил эти драгоценные послания. Я был совершенно поражён и расценил это обстоятельство не иначе как чудо. Сохранились они, правда, не все, да и далеко не в идеальном состоянии. Многие конверты и их содержимое были чем-то залиты, чернила расплылись, текст читался с трудом. В некоторых не хватало страниц, и они получились без начала или без конца. Но они не пропали!

И вот уже сейчас, после стольких лет читал я наши с Таней письма и просто тонул в них, в тех замечательных, ни с чем несравнимых эмоциях, которые нам всё же удавалось как-то выражать словами. На какой-то момент совершенно растворился в нахлынувших на меня чувствах, и возникли странные, забытые уже, но такие приятные ощущения...

Наверное, человек не может долго существовать в таком эмоционально-взбудораженном состоянии. Срабатывает инстинкт самосохранения, оберегающий в данном случае психику. Высокий накал постепенно спадает, жизнь приобретает какую-то размеренность, входит в "нормальное" русло. Соответственно, проходят, к сожалению, и те эмоции, которыми мы в то время жили, и которые помогали справляться с недостатком нужных слов.

А сейчас уже не хватает никаких словесных средств, чтобы описать те далёкие ощущения. Причём, не хватает, наверное, даже больше, чем тогда в Африке. Ничего, видимо, с этим не поделаешь, время берёт своё. Те чувства, которые я тогда испытывал, с годами постепенно переросли во что-то другое - большую, искреннюю привязанность, уважение, огромную благодарность к человеку, который мне всю жизнь помогает, спасает от многих проблем и бед. Это, я думаю, и есть любовь в чистом виде. Но при этом остаётся ещё и память, в которой бережно хранятся воспоминания о нашем удивительном "почтовом романе" в африканском исполнении…

ЧАСТЬ 4 – ЖЕМЧУЖИНА АФРИКИ

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПАРКИ: УГАНДИЙСКАЯ ФАУНА

Думаю, все, кто бывал в Уганде, согласятся, что самое главное её богатство и основная достопримечательность – это дикая, почти не тронутая цивилизацией природа, особенно животный мир. Познакомиться поближе со здешними красотами и диковинами в нашей группе хотелось не только переводчикам, но и всему остальному личному составу, включая начальство. Поэтому время от времени в праздники, а иногда и просто в выходные дни устраивались экскурсии в разные заповедные уголки этой удивительной страны.

В интернете пишут, что нынче в Уганде насчитывается 10 национальных парков. Не знаю, сколько их было в 1974 году, но, думаю, никак не меньше. В принципе в то время (не знаю, как сейчас) парки были устроены довольно примитивно и потому очень походили друг на друга: просто огромный участок земли, будь то саванна, где паслись дикие стада животных, или какая-то гористая местность. Такой участок, границы которого обозначались только на карте, никакими заборами не огороженный, но с воротами на въезде, и считался национальным парком. Наверное, за въезд взималась какая-то плата, но она, видимо, носила чисто символический характер. Я не помню, чтобы посещение парков было связано с какими-то серьёзными финансовыми затратами. Ну, а бензин на все эти поездки нам оплачивала щедрая угандийская армия.

Въехав на территорию, мы совершенно свободно перемещались в пространстве, наблюдая богатую местную флору и, главным образом, фауну в её диком, первозданном виде. В определённом смысле чем-то похоже на то, что теперь называют "контактным зоопарком", когда дети могут свободно подойти к разным зверюшкам и потрогать их. Только в данном случае это был зоопарк "для взрослых", где вместо мирных домашних поросят, овечек и кроликов пасутся совершенно дикие и во многих случаях кровожадные звери. То есть, в принципе запрета на то, чтобы приближаться к зверям и общаться с ними, никакого не было. Но никто из нас к такому близкому общению особо не рвался. Всё-таки хищники, могли и сожрать, как говорится, "ничтоже сумняшеся". Примеров было хоть отбавляй.

Однажды с возвышенности мы наблюдали такую картину. Метрах в ста от нас в низинке в теньке одинокого дерева лежит семейство львов – папа, мама и двое детёнышей. По-звериному называется прайд. Отдыхают, похоже, даже спят. Папа отдельно, а малыши, естественно, приткнулись к маме. Вокруг пасётся большое стадо рогатых антилоп. Цари зверей никак не реагируют, как будто вообще парнокопытных в упор не видят. Создаётся иллюзия полной идиллии в животном мире: никто никого не трогает, все такие тихие и добрые. Но, ох, как это всё обманчиво!

Антилопы жуют себе травку и, не чувствуя никакой опасности (по крайней мере, так кажется издалека), постепенно подходят ко львам всё ближе. Расстояние сокращается, и когда между стадом и прайдом остаётся метров двадцать, папа-лев внезапно вскакивает сразу на все четыре лапы и резко прыгает в сторону антилоп. Те, естественно, бросаются прочь. Начинается погоня.

Процесс завораживает быстротечностью и неумолимым приближением развязки. Лев стремительно несётся вперёд на дикой скорости, едва касается земли, сильно отталкивается и снова очередной прыжок – длинный, размашистый. Создаётся впечатление, что он в основном парит в воздухе. Огромная рыжая грива колышется из стороны в сторону. Невероятное какое-то сочетание мощи и грации.

Стадо разбегается кто куда, но охотник уже выбрал себе жертву, самую слабую из всех. Он неотступно следует именно за ней, все остальные его не интересуют. Повторяет все её виражи, ускоряется на прямой. В итоге погоня длится недолго, всего несколько минут. И вот лев настигает обречённое животное и в мощном прыжке сбивает его с ног. Бьёт огромной лапой и вгрызается зубами в холку. Антилопа сопротивляется, но всё уже решено. Через некоторое время она затихает.

Картинка не для слабонервных. Хорошо, что мы далеко, и никаких подробностей отсюда не видно. Но в голову приходит мысль, что вот это как раз и есть реальная картина мира. Никаких идиллий и иллюзий. Наглядный пример естественного отбора, который, как известно, никто не отменял…

Львы оставили сильное впечатление. Но животный мир Уганды ими далеко не ограничивался. Он постоянно открывался нам всё с новых сторон, удивлял и радовал.

Практически по всей территории парков были проложены (а, может, просто вытоптаны за много лет) грунтовые дороги, по которым мы обычно и передвигались на машине. Причём двигались очень медленно, поскольку время от времени возникали какие-то препятствия. То стадо зебр или антилоп пересекало наш путь, то машину со всех сторон плотно осаждали обезьяны, которых мы, приоткрыв немного окна, кормили заранее припасёнными бананами, стараясь хоть как-то приобщиться к окружавшему нас диковинному животному миру.

В один из первых наших выездов на природу за пределы городка Мбарара мы проезжали небольшую речонку, протекавшую в саванне. По берегу и в прибрежной воде резвилось стадо бегемотов. Раньше я этих огромных животных видел только в зоопарке. Но на воле, в бескрайней африканской степи, безо всяких заборов и клеток они смотрелись совсем по-другому. Здесь они не были предметом всеобщего внимания и любования, а просто жили своей естественной бегемочьей жизнью, со всеми её радостями в виде, вот, купания в реке в жаркую погоду. Зрелище было, по крайней мере, непривычным. Смотрел я на это проявление полной естественности, и возникали какие-то совсем новые ощущения. Может, и странно звучит, но от бегемотов веяло абсолютной свободой. Свободой делать то, что в данный момент хочется.

Но самые большие положительные эмоции вызывали их детёныши. Вот уж, действительно, чудо! В отличие от родителей, с которыми они плескались в речке на мелководье, кожа у малышей была более светлая, с розовым оттенком. Со временем она темнеет, но пока они ещё не выросли, и этот розоватый цвет, и крохотные торчащие ушки, и контраст толстенького тела с детской проворностью движений вызывали полное умиление. Такие маленькие, очень симпатичные увальни, ну просто загляденье!

Конечно, вообще всякие звериные малыши очень умилительны. И котята, и щенки, и львята, и маленькие обезьянки, все. Но дело ведь не только в том, что они выглядят как-то по-особому, невероятно привлекательно. Самое главное заключается в том, что в них есть какая-то особая детская непосредственность, первозданная чистота, и напрочь отсутствуют даже малейшие признаки грехов.

На этом раннем этапе, как поётся в одной из замечательных песен любимой мною группы "Ариэль", "…жизнь ни радость, ни беда, а приключенье". Ну, правда, забот никаких, мама, папа рядом, всегда накормят, напоят, защитят. Конечно, так, к сожалению, не будет всегда. И у людей, и у котят, и у бегемотов, да у всех с возрастом возникают всякие разные проблемы. И ответственность и за себя и за свою семью. Но это всё потом, неизвестно когда. А пока можно полностью расслабиться, купаться в речке, валяться на травке, наслаждаться ясным солнечным деньком…

Резким контрастом на фоне малышей-бегемотов выглядела обнаруженная нами однажды в саванне слониха. Вроде бы ничего особенного, слонов в Уганде пруд пруди. Но эта выглядела не совсем обычно. Дело в том, что она была беременна.

Слониха стояла между двумя невысокими деревьями, а живот её лежал на куче красноватой земли высотой около метра. Как выяснилось, это был обыкновенный термитник. Слониха покачивалась из стороны в сторону и чесала своё необъятных размеров пузо об этот термитник. Зрелище очень необычное. Я уже успел насмотреться здесь на слонов, их, действительно, было огромное множество. Наверное, это всё-таки самое распространённое животное в Уганде. Но слона таких размеров я ещё не видел. Эта будущая мама была просто огромной!

Примерно в ста сорока километрах на юго-запад от Мбарары, недалеко от очень живописного озера Буньони, в лесу жило племя пигмеев. Это такие же африканские, чернокожие люди, только маленькие – ростом 120-130 сантиметров. Примерно в том же районе находится и городок Кабале, куда мы время от времени ездили за картошкой на местную ферму; она здесь была дешевле.

Встреча, устроенная нам этим местным племенем, сильно смахивала на спектакль в театре, только не в помещении, а под открытым небом. Декорациями служили довольно густой лес с высокими деревьями, поляна с утоптанной красной почвой и небольшие круглые хижины из глины вперемежку с пальмовыми листьями, со стенами "армированными" ветвями деревьев, и с соломенной крышей. Когда подъехал наш автобус, весь личный состав выстроился на полянке. Одежда у народа сводилась в основном к набедренным повязкам, у женщин дополнительно были какие-то полоски на груди. В общем, всё было достаточно пристойно, никаких обнажённых тел. Ну, и конечно, как, собственно, в Африке и принято, у каждого какие-нибудь блестящие разноцветные бусы и браслеты.

Народ вёл себя дружелюбно, все улыбались, говорили всякие приветственные слова. Отдельные личности заиграли на племенных барабанах, задули в какие-то традиционные дудки, кто-то начал приплясывать. В общем, пошло веселье!

Мы, как положено, любовались, улыбались всем в ответ, поднимали вверх большие пальцы, в общем, выражали полный восторг. Сопровождающий нас военнослужащий активно переводил обмен любезностями. С самого начала складывалось впечатление, что перед нами дети. И дело было не только в низком росте. Они и вели себя также. Вроде, совсем наивные, непосредственные. Но первое впечатление оказалось обманчивым.

Заместитель нашего начальника Александр Петрович предложил сделать совместное фото. И вот тут наступил момент истины. Низкорослые ребята, продолжая улыбаться, исполнили характерный жест большим и указательным пальцами, совершенно чётко и недвусмысленно давая понять, что это стоит денег. Поворот был неожиданным, никто из нас не был готов к такому развитию событий. Денег было жалко. В итоге сделали буквально два-три фото, поболтали с ними ещё немного, да и поехали назад, домой.

Такое, вот, странное проявление капитализма. Причём там, где его совсем недавно и в помине не было. Своеобразный исторический прыжок из первобытнообщинного строя в современность. Ведь раньше это низкорослое племя занималось исключительно собирательством (корней всяких, травок, диких плодов, тех же бананов) и охотой. Но время таких традиционных видов деятельности, видимо, безвозвратно прошло. И чего, действительно, надрываться, работать, что-то искать, за кем-то гоняться, если можно просто "срубить по лёгкому" денег с доверчивых туристов? А уж потом купить на эти деньги всё, что раньше приходилось добывать. (Кстати, сейчас в интернете про пигмеев пишут, что эти низкорослые ребята вообще прекратили заниматься каким бы то ни было трудом, помимо позирования перед фотокамерами многочисленных туристов. Если это можно назвать трудом.)

То, что я здесь описываю, это самые яркие моменты, оставшиеся в памяти на всю жизнь. Но, безусловно, сильные впечатления оставляло посещение каждого из национальных парков. И от обилия и разнообразия всяких животных, и от захватывающих дух видов совершенно дикой, первозданной природы. Впечатления были в основном положительные, конечно. Пожалуй, единственным случаем, когда у нас не получилось увидеть то, что хотелось, была поездка на рандеву с угандийскими горными гориллами.

Проживают эти знаменитые человекоподобные приматы в национальном парке под названием Буинди, который расположен километрах в ста пятидесяти на запад от Мбарары, почти на границе с Конго и совсем рядом с Руандой. Родная воинская часть выделила нам для этой поездки автобус, а также сопровождающего сержанта, вооруженного пистолетом, автоматом и большим мачете. Дело в том, что горные гориллы считаются агрессивными животными, вполне способными напасть на человека. А с учётом их размеров, веса, физической силы, встреча с ними могла оказаться очень даже опасной. Именно по этой причине нам и выделили такую мощную охрану.

В небольшой мотель, расположенный совсем недалеко от той горы, где обитали обезьяны, мы прибыли во второй половине дня. Расположились по комнатам, разобрали вещи, а потом решили устроить вечеринку. Ну, действительно, сегодня у нас выходной, завтра тоже, чего бы и не расслабиться? На этот случай, как говорится, "у нас с собой было", прихватили из дому немало спиртного. Ну, и понеслось…

На следующее утро мало кто смог вспомнить, как и чем всё закончилось. Вставать, конечно, никому не хотелось, но перед нами стояла важная цель: познакомиться с гориллами. Именно за этим мы сюда и приехали за полтораста вёрст. Поэтому, хочешь, не хочешь, все поднялись, лениво позавтракали и поползли на гору.

Image result for uganda gorillas photoВпереди довольно бодро шёл наш угандийский сержант, который, судя по всему, вечер накануне провёл по-другому, совсем не так бурно. Тропинка, которой он нас вёл, сильно заросла местными растениями: то высокая трава, то нечто, похожее на лианы, то низкие ветви деревьев. Время от времени он доставал из-за пояса мачете и просто прорубался сквозь все эти заросли. Мы покорно плелись сзади, как овечки на верёвочке.

Постепенно склон, по которому мы взбирались, становился всё более крутым. И, соответственно, стали учащаться наши остановки на отдых. Мы просто падали на землю, несколько минут сидели и переводили дыхание. Потом поднимались и, повинуясь какому-то непонятному долгу, опять лезли вверх. Но долго так продолжаться, конечно, не могло. Минут через сорок, на очередном привале коллектив единодушно пришёл к выводу, что надо это мероприятие заканчивать. Сил не осталось даже у мужиков, не говоря уже о бедных женщинах, которые тоже отважно лезли с нами на гору. В итоге руководству ничего больше не оставалось, как только принять наиболее гуманное в данной ситуации решение и объявить экспедицию законченной.

Так бесславно завершился наш поход к гориллам. Хотя после таких мытарств, никто особо и не расстроился, что нам так и не удалось увидеть диковинных животных. Тем более, нас заранее предупредили, что шансы встретить их в лесу на горе очень низки...

Раз уж речь зашла об угандийской фауне, не могу не вспомнить один странный эпизод, связанный тоже с фауной, но в данном случае с "мелкокалиберной". Речь о кузнечиках, которые, как ни крути, тоже каким-то боком к этой самой фауне относятся. Во всяком случае, флорой они вряд ли могут считаться, всё-таки какая-никакая живность. Так вот, с наступлением сезона дождей огромные количества этой мелкоты тучами налетают на поля. Но в Уганде кузнечики и саранча не просто насекомые; как выяснилось, они ещё и деликатес.

Однажды мы, ничего не подозревая, ехали утром на работу. Слева по борту распласталось бесконечное поле с взрыхлённой красноватой землёй. А на поле – множество людей, просто толпы. Мы очень удивились и стали выспрашивать нашего водителя, что происходит? Он и объяснил нам, что наконец-то (!) пришло время кузнечиков. Остановились на обочине и подошли поближе посмотреть на это явление. Воздух над полем представлял собой огромную тёмную тучу, состоявшую из несметного количества насекомых. Народ ловко их ловил, обрывал лапки и крылья и… тут же отправлял в рот. Водитель разъяснил нам, бестолковым, что кузнечики считаются большим деликатесом, очень вкусным и очень питательным. Лучше всего их поджаривать, так вроде бы ещё вкуснее. Но многие предпочитают "свежатину", то есть поймать и сразу съесть.

Действительно, через пару дней мы были в гостях у какого-то местного важного человека, и жареные кузнечики предлагались в качестве изысканного блюда. Но мы дипломатично отказались. Всё-таки культура у нас другая…

ПИКНИКИ НА ОБОЧИНЕ

Помимо серьёзных, основательных поездок в национальные парки, мы иногда организовывали и небольшие пикнички на природе. Главным образом, на протекавшей неподалёку хоть и чахлой, но всё же живописной речонке. Она была совсем рядом, и мы ходили туда пешком, не пользуясь никаким транспортом. Естественно, брали с собой что-нибудь выпить, а Джордж обеспечивал бутербродами на закуску. Однако случались такие вылазки, к сожалению, не часто. Дело в том, что речонка была какая-то очень сомнительная. По берегам росло множество разлапистых деревьев, высокая трава вплоть до самой воды. Пробираться через эти заросли было довольно сложно и небезопасно: здесь запросто могли ползать и змеи и всякие другие гады. Поэтому двигаться нужно было с большой осторожностью.

Например, однажды в районе этой речки мы увидели в густой траве змею, блестящую такую, толщиной сантиметра три и длиной около метра. Естественно, перепугались. Потом описали её местным ребятам, и они разъяснили, что змея эта, оказывается, абсолютно безвредная. Но, ко всему прочему, ещё и совершенно необычная: может двигаться в обе стороны, так как у неё две головы – с одного конца и с другого. Ну, это вообще как?!

(Кстати о рептилиях. В комнате у меня постоянно жили ящерицы. Ползали по стенам и потолку, зависали над кроватью. Длиной сантиметров десять, наверное. Конечно, ящерицами никого не удивишь, они каждому с детства знакомы. В своё время, будучи ещё совсем мальчишкой, я тоже часто сталкивался с ними в подмосковных лесах. По-своему любил эти своенравные и крайне свободолюбивые существа с замысловатыми, совершенно симметричными узорами на спинках. Как и мои сверстники, поражался их умению обрывать собственный хвост, чтобы выскользнуть из безнадёжной ситуации; такая природная способность невольно вызывала уважение. Но оказавшиеся моими непрошенными соседями по комнате африканские особи, в отличие от тех, подмосковных, были бесцветными и почти полностью прозрачными (!), практически весь хребет просматривался. На этом блёклом фоне чётко выделялись только два чёрных глазка, которые торчали, как бусинки. Поначалу я испытывал к ним чувство полной неприязни. Не то, чтобы боялся, но была неприятна сама мысль, что это, мягко говоря, не вызывающее симпатии существо в какой-то момент может свалиться с потолка куда-нибудь мне на голову, за ворот рубашки или в кровать. Правда, в итоге оказалось, что они никогда никуда не падали, и постепенно я как-то свыкся с их постоянным присутствием. Так потом и сосуществовали, причём мирно.)

В общем-то, с реальными опасностями мы на этой нашей речке так ни разу и не сталкивались. Но вот предчувствие какой-то угрозы присутствовало. А какой же это отдых, если всё время находишься в напряжении? Только алкоголь и расслаблял. Конечно, мы старались найти какое-нибудь местечко почище, без особой растительности и в то же время поближе к воде. И всё-таки трудно было отделаться от постоянного ощущения незримой опасности. К тому же большие сомнения вызывала и чистота воды, купаться было страшновато. Даже после того, как "принимали на грудь". Поэтому в основном просто сидели, пили, закусывали, играли в карты, иногда разжигали небольшой костерок, чего-нибудь поджаривали на нём. В любом случае выбирались за пределы "большого дома" и отдыхали на свежем воздухе (хотя точно такой же свежий воздух был и везде вокруг).

Но, слава Богу, этой небольшой речушкой наше общение с природными прелестями Уганды не ограничивалось. Иногда в большие праздники, советские или угандийские, когда количество выходных дней увеличивалось, мы выезжали на какое-нибудь большое озеро, снимали коттедж на берегу и уж, что называется, "оттягивались в полный рост", с разведением костров, жареньем мяса, выпивкой, купанием, рыбалкой и т.п.

Особенно запомнился один такой выезд на озеро Виктория. Оно огромное, как море: бескрайняя гладь воды до горизонта, причём сам горизонт, как и положено, слегка приподнят. Ну, просто самый настоящий морской простор.

Случились какие-то очередные длинные выходные, и наш автобус завёз дружную переводческую компанию на отдых. Естественно, взяли с собой много всякой еды и выпивки. За какие-то очень небольшие деньги мы, скинувшись, сняли шикарный коттедж, стоявший буквально в сотне метров от берега, на большой поляне, со всех сторон окруженной высокими деревьями. Со стороны озера было всего несколько таких деревьев, причём сосен (!), с красивой красноватой корой и кроной, уходящей высоко в небо. Они росли довольно далеко друг от друга, а с противоположной стороны, дальше от берега – метрах в пятидесяти от коттеджа – находился настоящий густой лес, где были и лиственные деревья и пальмы. Он просто кишел маленькими обезьянками, издававшими время от времени пронзительные крики.

Сам дом был достаточно просторным - каждому из нас досталось по комнате, плюс к этому общий зал, да ещё и кухня. Между коттеджем и берегом находилась небольшая специальная площадка для разведения костра, которой мы тоже активно пользовались.

На второй день нашего пребывания в этом совершенно райском уголке произошла довольно драматичная история. Михаил решил покататься по озеру на узкой лодочке с одним веслом, выдолбленной из ствола большого дерева, которая была просто привязана у берега. Миша отвязал её, отчалил и спокойно поплыл, наслаждаясь прекрасным видом бескрайней водной глади. Мы все стояли на берегу, наблюдали за плаваньем и всячески подбадривали друга.

И вдруг буквально в нескольких метрах от него вынырнул невесть откуда взявшийся огромный бегемот. Разинул невероятных размеров пасть и издал такой рык, что все вокруг содрогнулись. Мишка завопил на своей лодке, как слон на водопое, и принялся с таким ожесточением грести назад к берегу, что, наверное, побил все мировые рекорды по гребле на байдарках и каноэ. Слава Богу, он не успел отплыть далеко от берега, и возвращение назад было стремительным и очень коротким. Выскочив ошалело на сушу, Мишаня ещё и пробежал какое-то расстояние, видимо, чтоб уж точно уйти от опасности. В итоге всё обошлось просто испугом. Но лодочные прогулки после этого прекратились.

Ещё один случай общения с дикой природой закончился не так безобидно. Разошедшийся Митрич решил сфотографироваться с обезьянкой из большой стаи, которая беспрерывно, с громкими криками прыгала с одной пальмы на другую как раз на другой стороне нашей поляны, там, где стоял густой лес. Митрич почистил банан и подошёл к пальме, держа его в вытянутой левой руке. Саша К. приготовил камеру и встал в трёх метрах, держа "под прицелом" нашего охотника с его бананом. Через некоторое время одна из обезьянок заметила лакомство и, спустившись по стволу, протянула лапку за бананом. В этот момент у Митрича в голове, видимо, что-то замкнуло. Он решил не ограничиваться какой-то там фотографией, а взять, да изловить любопытного зверька. Всё также держа в левой руке банан, правой рукой он попытался резко схватить обезьянку. Но не тут-то было. Маленький зверёк резко укусил его за большой палец правой руки и тут же умчался по стволу к кроне пальмы. Любитель острых ощущений взвыл нечеловеческим голосом: обезьянка прокусила ему ноготь. Мы тут же подскочили, залили палец йодом и замотали какими-то подручными средствами. Конечно, через некоторое время палец зажил, но и сам Митрич, да и все остальные, с тех пор стали относиться к местной фауне с большим уважением.

Где-то на второй или третий день у нас появились соседи. Оказывается, ещё один коттедж совсем недалеко от нас сняли очень симпатичные молодые ребята, недавно поженившиеся. Они были из Франции и приехали в Уганду преподавать, соответственно, французский язык. Жили оба в городке Масака, о котором уже упоминалось выше, и были знакомы с нашими врачами. Девушку звали Мари, а её мужа – Жан. Типичные такие французские имена, запомнить было несложно. Мы познакомились, и, будучи гостеприимными русскими, зазвали их вечером на ужин.

Развели костёр, нажарили мяса. Пришла наша симпатичная пара. Стали их угощать, ну, и, конечно, щедро наливать. Махнули по первой, второй, а скоро и счёт потеряли. В какой-то момент кто-то из нас налил Жану водки, много - полстакана. А поскольку мы уже до этого прилично выпили, парень, ничтоже сумняшеся, взял да и махнул эту немаленькую дозу вместе с остальными. Мари вытаращила на него красивые глаза и изумилась:

- Жан, ты что, русский?!

Несмотря на добросовестное исполнение этого священного российского ритуала, Жан оставался, что называется, "при памяти". Мы разговорились и в итоге засиделись с французами далеко за полночь. Рассказывали друг другу про Москву, про Париж (оказалось, что они оба парижане). Потом стали петь песни. Ну, всё, как положено! Причём Жан с Мари пели очень красиво, на два голоса. И от их мелодий, и от этого прекрасного, певучего французского на душе было светло и уютно.

А когда наша международная встреча всё же закончилась, спать не хотелось совсем. И мы с Мишей полезли купаться. Вода в озере за день прогрелась до температуры парного молока, вылезать из неё никак не хотелось.

В общем, отдых удался на славу. На следующий день тот же самый автобус забрал нас домой. Замечательно отдохнувших, но не сказать, чтобы сильно посвежевших…

Таким вот образом, с присущими молодости ошибками и со свойственным ей же азартом, мы и познавали этот странный, совсем непохожий на Россию африканский мир. Как совершенно справедливо заметил Саша Ш., с которым мы через много лет, буквально в прошлом году, общались по электронной почте: "Теперь люди за такие экскурсии платят бешеные деньги, а мы всё это повидали практически бесплатно…".

НЕСКОЛЬКО СЛОВ НАПОСЛЕДОК

Командировка моя в Уганду продолжалась ровно год и закончилась в марте 1975-го. Невозможно передать те эмоции, которые охватили меня в стареньком здании аэропорта Шереметьево-2, когда, получив багаж, я вышел, буквально дрожа от волнения, в зал прилётов и увидел, наконец, свою любимую жену! Невероятные, радостные, тёплые чувства просто накрыли с головой, и никаких слов не хватит, чтобы их описать, даже и пытаться не буду.

Потом была встреча с прохладной весенней Москвой, с её таявшим на тротуарах снегом и бегущими по всем мостовым весёлыми ручьями, отражавшими ласковое мартовское солнце в ярко-голубом небе. Для москвича картина, в общем-то, совершенно обычная и привычная. Но после года сплошного, беспробудного жаркого лета всё это показалось мне настоящим чудом природы.

Я, наконец, был дома. И речь не только о комнате в коммуналке, которую мы с Таней ещё до моего отъезда снимали в самом центре Москвы. В тот момент к понятию "дом" относилось вообще всё, что меня опять окружало: друзья, родные, какие-то бытовые мелочи, телефонные звонки, троллейбусы, любимое метро, просто московский воздух, вообще всё, чего так не хватало в далёкой Африке.

И настроение у меня было тоже светлым и солнечным, как московская весна. Закончился достаточно сложный и длительный этап в жизни, я, наконец, снова увиделся с любимой женой, и расставаться с ней не собирался уже никогда. Оптимизма добавляли мысли о том, что я заканчиваю очень хороший институт, что впереди ждёт интересная работа, причём не только в Союзе, но и за рубежом. Будущее казалось безоблачным и радостным.

Эти чувства были закономерными, они, собственно, и должны были быть именно такими. Но на этом фоне возникло ещё одно ощущение, довольно странное и совсем для меня нетипичное. Суть в том, что у меня вдруг появилась совершенно несвойственная мне уверенность в себе, в своих силах, в том, что я способен на очень многое. Тогда я просто зафиксировал для себя, что такое чувство возникло, но вдаваться в его природу не стал.

Размышляя об этом уже сейчас, по прошествии сорока пяти лет, я пришёл к выводу, что причиной возникшей тогда и удивившей меня самого уверенности, была всё-таки работа в Африке. Тот факт, что в течение длительного времени я выполнял свои обязанности достаточно профессионально, достойно и правильно вызывал у меня невесть откуда взявшееся чувство гордости. Как будто это была какая-то важная проверка, я её успешно прошёл и теперь на этом основании мог претендовать на что-то большое, серьёзное, что-то очень хорошее. Причём не только по работе, а вообще в жизни. Вот, как-то так.

Ну, и плюс к этому я заработал денег для семьи: помимо полученных в Африке сертификатов (хотя сумма в итоге оказалась не очень большой), мне ещё ежемесячно перечислялась стипендия, которую здесь в Москве накопила Таня. А она в нашем институте по тем временам была совсем не маленькая, и в итоге накопилась достаточно серьёзная сумма. Это тоже добавляло той самой удивлявшей меня самого уверенности и в некоторой степени даже гордости.

Очень жаль, но такие мои необычные ощущения возникли тогда в первый и в последний раз в жизни и больше никогда не повторялись. Почему этого больше не было, не знаю. В данном случае в причинах копаться не хочется, поскольку вряд ли я докопаюсь до чего-нибудь хорошего. Да, собственно, причины уже и не так важны. Но эти ощущения добавляют светлых тонов в мои воспоминания, и без того радостные, о возвращении из Африки.

К сожалению, вся эта после-африканская эйфория, возбуждённо-приподнятое настроение длились совсем недолго. Жизнь, как говорится, внесла свои коррективы, опустила меня с заоблачных высот снова на землю и буквально ткнула носом в текущие проблемы, связанные в основном со здоровьем.

Если не принимать в расчёт именно эти специфические проблемы, дальше жизнь пошла своим чередом, постепенно входя в русло размеренной повседневной обыденности. Как и у любого человека, происходило много всяких событий, и положительных, и со знаком минус. Они отодвигали Африку всё дальше и дальше. Постепенно, как-то совсем незаметно, она стала сначала прошлым, а потом и вовсе - далёким прошлым.

И всё-таки она не ушла куда-то на второй, а то и на какой-нибудь третий, десятый план. Нет, с Африкой всё по-другому. Слишком много осталось впечатлений, переживаний, эмоций, и слишком сильными они были, чтобы их можно было задвинуть в какие-то отдалённые уголки памяти или вообще забыть.

Весь этот невозможно долгий год в реальности оказался гораздо длиннее. По сути, он длится всю мою жизнь, Африка не отпускает. В какой-то момент очень захотелось снова оказаться в Уганде, вдохнуть её ни с чем несравнимый воздух, проехать по тем дорогам, которыми мы путешествовали тогда, в далёком 1974 году, посмотреть, на месте ли ещё наш "большой дом". Эта мысль не оставляла меня несколько лет. Но потом, не выдержав сопоставления с реалиями жизни, куда-то ушла. Может, это и к лучшему. Наверняка очень многое там изменилось, да и вообще, вряд ли можно вернуться в молодость, даже таким хитрым способом.

Но зато всегда со мной остаётся память. Самое надёжное хранилище прошлого. И в этой памяти, несмотря на все сложности и негативные моменты, Уганда всё также светится большим ярким и тёплым пятном …