БОРТПЕРЕВОД.

ВОСПОМИНАНИЯ О ВИИЯ

ОТ АВТОРА

Основных причин, по которым мне в итоге захотелось всё это написать, пожалуй, всего две.

Во-первых, меня вдохновил и практически заставил взяться за эту работу мой старый друг по ВИИЯ Юра С., бывший командир нашей языковой группы. Юра давно занимается писательским творчеством и выкладывает свои произведения в интернет. Некоторое время назад мне вдруг тоже захотелось попробовать что-то написать, даже сочинил пару детективных романов. Послал почитать Юре, как опытному литератору. В итоге он достаточно чётко сформулировал своё отношение к моему непрофессиональному творчеству: "Детективы – это не твоё". И стал уговаривать меня написать лучше о работе бортпереводчиков, поскольку во всей мировой сети почти никаких материалов по этому вопросу найти нельзя. К тому же и тема мне хорошо известна; в отличие от детективов с почти полностью выдуманными сюжетами, здесь ничего изобретать не требовалось, а нужно было просто вспоминать (что, кстати, оказалось не таким уж простым делом).

Вторая причина сначала была мне самому не очень понятна. Но поразмыслив, я пришёл к выводу, что, скорее всего, дело в возрасте. Вероятно, у каждого человека в жизни наступает такой момент, когда ему хочется каким-то образом выразить себя, поделиться с другими тем, что он когда-то чувствовал, чему радовался, о чём сожалел. В какой-то момент остро захотелось пережить всё это ещё раз, вспомнить какие-то интересные события, что-то такое, что отличало мою жизнь от жизни большинства сверстников, вспомнить друзей, те эмоции и чувства, которые наполняли нашу молодость и делали её удивительной, интересной и неповторимой.

Возникла просто острая потребность хоть ненадолго вернуться в то время, когда болезни не мешали жить, сил хватало практически на всё, не существовало нерешаемых проблем, присутствовало ощущение лёгкости, хорошее настроение, а будущее казалось светлым и безоблачным. Все друзья были ещё не только живы, но и молоды, полны сил и надежд на долгую и прекрасную жизнь. А как ещё вернуться в молодость? Да только с помощью вот такого повествования, других вариантов нет.

Никаких записей или дневников я в то время не вёл, о чём теперь жалею. Но было как-то не до них, да и необходимости в этом я тогда не чувствовал. Поэтому сейчас события попытался восстанавливать по памяти. А память – штука сложная и хрупкая. Иногда выдаёт такое, чего в действительности могло и не быть. Правда, остались ещё запомнившиеся каким-то чудом ощущения, краски, зрительные образы, даже запахи, с помощью которых я и пытался расшевелить память и восстановить то, что происходило очень давно – больше сорока пяти (!) лет назад.

Возможно, некоторые детали указаны не совсем точно. Вполне допускаю, ведь столько лет прошло. Но мне кажется, важнее было всё-таки передать ту атмосферу, в которой всё это происходило, те эмоции и впечатления, которые, я точно знаю, возникали не только у меня, но и у моих друзей, летавших бортпереводчиками. Именно процесс во многих случаях оказывается важнее результата, и с годами начинаешь это чётко понимать.

Готовясь писать это повествование, я перерыл практически весь интернет. Сначала хотелось найти какие-то детали, которые уже подзабылись, а воспоминания других курсантов могли дать определённые подсказки. Очень этим процессом увлёкся, стал искать вообще всё, что хоть как-то касается бортперевода, а потом и всё, что связано с ВИИЯ того периода. Ведь наши полёты, работа бортпереводчиками – это всё происходило на фоне институтской жизни, и одно от другого было совершенно неотделимо.

К своему удивлению, я обнаружил, что информации в сети, ну, совсем мало, особенно по бортпереводческим делам. А то, что всё же удалось в итоге отыскать, процентов на девяносто написано ребятами с Восточного факультета, летавшими со вторым английским. Как-то странно. Мне казалось, что своими впечатлениями от этой работы должны в первую очередь делиться курсанты с Запада, которые бортпереводчиками летали гораздо чаще и больше. Но факт остаётся фактом.

Не знаю, насколько я своими воспоминаниями смогу заполнить этот информационный пробел. Совершенно не претендую на всеобъемлющий характер изложения фактов. Прошу прощения также и за некоторую непоследовательность, частые отклонения от основной темы. Пишу исключительно для тех, кому это интересно, для своих друзей, ну, и для себя, чтобы вспомнить.

К этому хочу добавить, что период, о котором пойдёт речь, был одним из самых светлых и интересных в моей жизни.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К НАЧАЛУ

…Тяжело гружёный "АН-12" не торопясь выруливает на исходную позицию. Я сижу в отсеке для сопровождающих лиц, расположенном сразу за пилотской кабиной, и безо всякой радости смотрю в иллюминатор на унылый подмосковный пейзаж. Небо пасмурное, хмурое, сплошь затянуто низкими серыми тучами. На всём огромном лётном поле, от края рулёжки и до стоящих вдалеке деревьев, лежит снег. Причём не очень чистый. Странно, вроде, от города далеко, откуда здесь-то грязь на снегу? Наверное, от самолётных выхлопов, откуда ж ещё ей взяться.

Дует сильный боковой ветер. В последние дни потеплело почти до нуля, и слегка подтаявший декабрьский снег стал липким и тяжёлым. Но порывы ветра всё-таки умудряются заметать ледяную крошку под шасси нашего "лайнера". Я невольно поёживаюсь, представив себе, как сейчас там, за бортом. Может, и не так холодно, но противно и промозгло. (Всё-таки до чего же богат русский язык на всякие такие заковыристые словечки! "Промозгло" – точнее определения для такой погоды просто не придумать.)

Дверь в кабину пилотов широко открыта, и до меня доносятся обрывки фраз, которыми второй пилот обменивается с диспетчером, выруливая на взлёт. Некоторые слова не расслышать из-за рёва четырёх мощных турбовинтовых двигателей, но мне этого уже и не требуется. Содержание их совершенно стандартного "обмена любезностями" я уже давно знаю наизусть. Самолёт сворачивает с рулёжки и останавливается в начале полосы. Сейчас второй пилот запросит: "Разрешите взлёт", а вышка привычно ответит: "Взлёт разрешаю". Двигателям добавят оборотов, командир негромко скажет: "Экипаж, взлетаем!" и тяжелая машина, ускоряясь и вибрируя всем своим металлическим телом, начнёт разбег по полосе. А потом будет короткая команда "Отрыв!", командир потянет штурвал на себя, и вся эта огромная масса в несколько десятков тонн, вначале неохотно, но потом всё легче и легче устремится вверх. Через несколько мгновений, преодолев, наконец, силу притяжения, она как будто потеряет свой вес и легко и свободно взмоет в небо, превратившись хоть и в железную, но всё же птицу. Чудо, да и только!

Пройдёт ещё несколько минут, самолёт наберёт высоту и ляжет на заданный курс. Проткнув низкие тучи, мы вылетим в яркое голубое небо, где, кроме разлитого повсюду солнечного света, да расстилающегося под нами пушистого ковра облаков, нет вообще ничего. Двигатели успокоятся после нервного взлётного надрыва и перейдут к ровному, монотонному гудению, занудному и убаюкивающему. Экипаж тоже расслабится, пойдут всякие шуточки, анекдоты, обмен новостями… В общем, как всегда. За последние полтора с лишним года, которые я отлетал бортпереводчиком, весь этот процесс стал очень знакомым и привычным.

Напротив меня на скамейке, которой, по сути, является крышка большого ящика вдоль борта, где лётчики обычно хранят всякие полезные вещи, сидит пассажир – долговязый белобрысый парнишка по имени Димка. Он курсант нашего института, с Востока, с первым арабским и вторым английским. Димка летит в Каир на смену переводчику из аппарата Главного военного советника. Тому переводяге зачем-то срочно понадобилось в Союз на пару месяцев, вот, Димкой его и заменяют на это время.

В институте я с ним никогда не пересекался. Знакомимся только при загрузке в самолёт. Поначалу он принимает меня за члена экипажа (на самом деле так оно и есть!).

- Дмитрий, курсант ВИИЯ, – сообщает он и добавляет с нескрываемой гордостью, протягивая мне руку, - третий курс.

Я пожимаю руку и в тон ему отвечаю:

- Андрей, курсант ВИИЯ, Запад, четвёртый курс.

Димка слегка смущается. Всё-таки я старше на целый учебный год, а в институте это много значит: субординация между курсами соблюдается строго. Младшие к старшекурсникам относятся с уважением. Ну, и в ответ отношение такое же: никакой дедовщины, старшие младших не обижают.

Замешательство его длится буквально секунду. Он очень быстро выкручивается:

- Ох, и где только вияковцев не встретишь! Андрей, а можно я к вам на "ты" буду обращаться?

- Да, валяй, конечно, - улыбаюсь я в ответ. – Мы ж с тобой почти родственники, одна ведь на всех не только "альма", но ещё и "матерь".

- А в переводе с латыни альма-матер означает "мать-кормилица", - умничает третьекурсник.

В итоге Димка оказывается неплохим парнем, грамотным и достаточно воспитанным. Но очень уж разговорчивым, к тому же активно всем интересующимся. А у меня настроение совсем нерадостное, от погоды что ли? Ни с кем разговаривать не хочется. Посидеть бы просто и помолчать до моего выхода в эфир. Но Дмитрий лишает меня такой возможности.

Ему ещё не доводилось летать бортпереводчиком, но, как и любой курсант нашего института, он, естественно, много об этой работе слышал и начинает у меня выспрашивать, что, мол, да как. Предмет мне знаком очень хорошо, скрывать нечего, я и сам не замечаю, как, благодаря Димкиным вопросам, ударяюсь в воспоминания…

АЗЫ БОРТПЕРЕВОДА - ПОДГОТОВКА

Начиналась вся эта история в такой же блёклый и безрадостный, только не декабрьский, а мартовский день 1972 года.

…Той ночью спал я на редкость хорошо. Снилась завораживающая летняя картинка: безоблачное голубое небо, высоко стоящее солнце, просека в лесу после дождя, сверкающая хрустальными каплями на ярко-зелёной траве. С этими ощущениями и проснулся. Причём как обычно за несколько минут до подъёма; какой-то такой особый рефлекс, выработался за почти два года казарменной жизни. Взглянул в окно и пожалел об этом - картина на улице была совсем неприглядная: низкое пасмурное, какое-то тяжёлое небо. Глаза сами собой опять закрылись, очень уж захотелось перенестись из этого хмурого и неприветливого мира назад, в теплоту наполненного сверкающим солнцем июльского леса.

И тут в голове пронеслась мысль: полёты! Сон как рукой сняло. Я сел на кровати и тряхнул головой, освобождаясь от остатков ночных иллюзий. В последние несколько дней среди курсантов ходили упорные слухи, что это вот-вот должно случиться. Все ждали с нетерпеньем. Ещё бы, такое приключение посреди размеренной, будничной нашей жизни.

Спустив ноги с кровати на холодный пол, я потянулся к обмундированию, сложенному на стоявшем рядом стуле. В этот момент зазвенел громкий звонок, и в коридоре раздался командный крик старшины курса: "Подъём!!!"…

… Шёл 1972 год. На Ближнем Востоке было неспокойно. Там тлел давний и серьёзный конфликт между Израилем и арабскими странами, который через полтора года, в октябре 73-го вылился в настоящую войну.

Советский Союз относился к этой ситуации по коммунистически: мол, Израиль, апологет мирового империализма, в первую очередь американского, не даёт спокойно жить и развиваться мирным арабским государствам, где набирает обороты национально-освободительное движение. Такова была трактовка конфликта в редакции ЦК КПСС.

В общем, партия говорила "надо", и это был приказ для всей страны. СССР как мог поддерживал арабов, много помогал им, пересылая своё оружие, технику, медикаменты, продовольствие. Для ускорения процесса грузы на Ближний Восток перебрасывались по воздуху, главным образом, на основных в то время самолётах советской военно-транспортной авиации (ВТА) - "АН-12". Иногда подключались и более мощные - "АН-22" - "Антеи".

Месяца за полтора до этого нас, человек двадцать курсантов второго курса Западного факультета ВИИЯ с первым английским языком собрал начальник курса, в то время ещё майор. Не пригласили только отпетых "раздолбаев", отличавшихся откровенно низкой успеваемостью (по объективным показателям) и частными нарушениями дисциплины (по мнению начальства).

Вкратце обрисовав сложившуюся ситуацию, он поведал нам, что сейчас на Ближний Восток устремился поток советских военно-транспортных самолётов со всякими интересными грузами, и что весь радиообмен между бортами и наземными станциями за пределами СССР проходит на английском языке. Лётные экипажи для этой работы привлекались из обычных советских авиационных полков, где английский, естественно, был нужен не больше, чем "козе баян". Поэтому практически никто из лётчиков им и не владел. Так, вот, наша задача заключалась в том, чтобы обеспечивать этот самый радиообмен. То есть, по сути, на период полёта за пределами Союза мы должны были работать в качестве обычного радиста.

Конечно, не могли не прозвучать слова о необходимости строжайшего соблюдения дисциплины, о том, что мы будем представлять великую державу, а, соответственно, и об огромной ответственности, которая на нас в связи с этим возлагается, ну, и т.д. и т.п. Начальник курса сообщил также, что предстоит пройти жёсткую медкомиссию, и что для нас организуются дополнительные занятия по изучению специфики радиообмена в воздухе. Потом он торжественно объявил, что в связи с будущими командировками за рубежи нашей Родины, с нас снимаются все полученные до этого времени взыскания. Что многих сильно порадовало, поскольку те или иные провинности были практически у всех. Этого в армии, видимо, вообще нельзя избежать.

Чтобы мы не слишком засоряли воздушный эфир ненормативной курсантской лексикой и не распугали воздушные силы НАТО, с нами провели ускоренный курс обучения правильному "воздушному языку". Прежде всего, мы выучили специальный авиационный английский алфавит, где все буквы обозначаются каким-нибудь словом. Например, буква "А" - словом "Альфа", "Б" – "Браво", английская "Си" - словом "Чарли", "Д" – "Дельта" и так далее. Всё это для того, чтобы упростить и сократить до минимума общение в плотно забитом авиационном эфире и избежать путаницы во время переговоров в воздухе, поскольку каждое невнятно произнесённое или неправильно понятое слово, даже каждая буква, может привести к нехорошим последствиям.

Потом пошло изучение множества специфических моментов, так или иначе связанных с авиационной терминологией: взлёт, посадка, переговоры в полёте, экстренные ситуации и многое другое.

Была прочитана пара установочных лекций, такое введение в предмет, после чего уже в обычном порядке проводились занятия в лингафонном кабинете института.

На самом деле лингафонный кабинет вовсе не был "кабинетом" в общепринятом понятии этого слова. Помещение представляло собой относительно большой зал, который официально именовался ЛУР – Лаборатория устной речи. Очевидно, в целях создания для курсантов некоего интима, он был разбит на отдельные кабинки с перегородками с трёх сторон, так, чтобы не очень мешал бубнёж соседа. Передняя была прозрачной, и, соответственно, преподаватель мог этот интим в любой момент безжалостно нарушить. В каждой кабинке стоял большой бобинный магнитофон с наушниками.

Мы надевали наушники и по много раз прослушивали начитанные на английском звукозаписи с учебными диалогами между радистами самолётов и наземными станциями. После очередной пары предложений, курсанты выключали запись и, закрывая глаза, чтобы лучше запомнить, повторяли вслух только что услышанные фразы и термины. Было очень похоже на кадры из советских кинофильмов про войну, где показывали разведшколу какого-нибудь "Абвера". Наиболее передовые ученики заучивали терминологию и после занятий, в рамках "самоподготовки" - так в институте именовался процесс выполнения домашних заданий. Были и совсем оголтелые, продолжавшие зубрить и после отбоя, когда остальные, нормальные курсанты уже сладко спали (в нашем просторечии такие ночные занятия назывались "жопничеством").

Естественно, все мы были взбудоражены открывающимися перспективами. Во многом в связи с возможностью хотя бы ненадолго оторваться от суровой учебной рутины ВИИЯ. Общаясь со своими друзьями детства, поступившими в обычные, гражданские вузы, я невольно сравнивал их жизнь со своей. Наш институт, безусловно, сильно отличался. Во-первых, учёба была более напряжённой, что во многом определялось суровыми дисциплинарными требованиями. Никому даже в голову не могло прийти, например, прогулять занятия, поспать подольше утром и появиться не к первой, а ко второй паре, как это практиковалось в гражданских институтах. Такое было просто невозможно. Первые три курса мы жили в казарме, с общим подъёмом, утренним построением, зарядкой, завтраком и приходом на занятия строем. Ну, как тут можно что-то прогулять?

Во-вторых (чего в гражданских вузах вообще нельзя было себе представить!), от учебного процесса напрямую зависела возможностью пойти в увольнение, а это в ту пору являлось главным стимулом во всей курсантской жизни. Если ты по итогам недели получал тройку, то шанс пойти в увольнение в субботу или воскресенье приближался к нулю. Не говоря уже о двойке. Точно то же самое происходило и в случае нарушения дисциплины, если ты получал какое-нибудь замечание от преподавателей или командиров. Система, конечно, жёсткая, я бы даже сказал, безжалостная, но работала она безотказно. Даже самые злостные лентяи пытались всё-таки как-то заниматься, чтобы в выходные попасть домой или просто выйти в город. Исключение в этом отношении составляли ребята с совсем уж крутым, недосягаемым для остальных блатом, которых отпускали в увольнение вообще при любом раскладе. Правда, такие на курсе составляли абсолютное меньшинство.

Ну, и, наконец, это всё-таки была армия со всякими заморочками, присущими военной службе: уборка территории, а часто – и расположенного рядом большого парка (особенно "здорово" было убирать здесь листья осенью в период листопада и сильного ветра, когда только что очищенная тобой дорожка через пару минут приходит в первоначальное состояние, то есть опять полностью покрывается осенней листвой), наряды на кухню и уборку помещений, самые разные дежурства, караульная служба и т.п. Всё это происходило после основных занятий, в то время, которое, в общем-то, предназначалось для выполнения домашних заданий, подготовки к завтрашним урокам. Конечно, загрузка военными обязанностями не могла не сказываться на качестве ответов на последующих занятиях. Довольно часто преподаватели, среди которых было много гражданских, включая женщин, жаловались нашему руководству на то, что задействование курсантов на хозяйственных работах плохо сказывается на их подготовке к занятиям, а соответственно, и на успеваемости. Однако эффекта эти жалобы не давали абсолютно никакого. За исключением того, что начальство дополнительно разъясняло тем же несчастным курсантам их обязанности, мол, "раз пришли в армию, будьте добры соответствовать и не ныть тут".

В общем, возможность ненадолго сбежать от "тягот и лишений" откровенно радовала. А перспектива полётов на военных самолётах, причём не каким-то там пассажиром, а членом экипажа(!), да ещё и за рубеж приводила в состояние эйфории.

Вполне естественно, предстоящая "жизнь в авиации" стала основной темой курсантских разговоров. Советовались и с ребятами со старшего курса, многие из которых уже летали в таком качестве. Профессия бортпереводчика – она не то, чтобы сильно древняя, как некоторые, хорошо известные, но появилась еще до нас, в 67-м году, и кое-какой опыт уже накопился.

Конечно, тот "воздушный" язык, которому нас в ускоренном режиме обучали, отличался от обычного английского. Это профессиональный жаргон, скорее, некий "телеграфный" стиль, который, наверное, можно сравнить с тем, что сегодня пишется в социальных сетях. В обоих случаях требования к грамматике сильно занижены. (Правда, если в радиообмене это диктуется насущной необходимостью, то стиль записей в соцсетях, с моей точки зрения, свидетельствует о лени, разгильдяйстве и полном пренебрежении к замечательному родному языку.) В качестве маленького примера: когда в переговорах с землёй упоминаются цифры, то нельзя употреблять частицу "to", которая обычно ставится перед глаголами в неопределённой форме или используется в качестве предлога. Причина заключается в том, что точно также – "ту" – звучит и цифра 2 ("two"). Соответственно, в эфире может возникнуть путаница, эту частичку можно легко принять за цифру. Ну, и множество аналогичных нюансов.

(Ассоциации

Если уж говорить о различиях, то нужно сказать, что и английский английскому рознь. В Европе, в частности, в Великобритании он один, в Северной Америке другой, не говоря уже об Африке, где он вообще третий (в чём, благодаря многочисленным командировкам, я мог самостоятельно убедиться). Есть множество различий, в основном, конечно, в произношении. В этой связи вспоминается высокий статный парень, с внешностью, чем-то похожей на молодого Клинта Иствуда, Сергей С., учившийся на курс старше нас. До поступления в ВИИЯ он служил в одном из подразделений ОСНАЗа, и в его задачи входило прослушивание переговоров, которые вели в воздухе американские военные лётчики. Сергей в совершенстве усвоил их манеру разговора, интонации, и в итоге сам говорил с ярко выраженным "американским акцентом". По институту ходили слухи (правда, непроверенные), что ему единственному из всех курсантов с первым английским было официально разрешено говорить на "американском языке".

Вспомнился мне Серёга, вернее, отличие его разговорного языка от того, чему нас учили, много лет спустя, когда я попал на работу в торгпредство СССР в Канаде. Буквально через неделю после моего приезда из Союза меня послали на экономическую конференцию. Выступал докладчик из Великобритании, настоящий англичанин. Говорил он минут двадцать, и по мере его выступления, меня пробирал холодный пот: я не понимал в его речи практически ни единого слова! Хотя считалось, что в институте мы обучались именно "английскому" английскому. Постепенно я осознал, что тот язык, который нам преподавали, занимал промежуточное место между настоящим, "чистым" английским и "американским английским". В моём случае это было как раз очень кстати, поскольку я оказался на американском континенте, а здесь язык гораздо проще, чем в Лондоне, а в Канаде, так ещё и проще даже чем в Штатах. Хотя и не совсем правильный, опять же с точки зрения того, чему нас учили в институте…)

Подготовка к полётам шла полным ходом. Где-то в конце февраля нас вывезли на подмосковный военный аэродром для практического ознакомления с "рабочим местом". На бескрайнем заснеженном лётном поле стояли громоздкие серые "АН-12" с плохо закрашенными красными звёздами и небольшой надписью на борту "Аэрофлот". Нас запустили внутрь. Вели мы себя, надо сказать, совсем не по-взрослому, скорее как малыши, впервые попавшие на детскую площадку или в магазин игрушек. Всё хотелось тщательно рассмотреть, потрогать, как-то прикинуть на себя. Мы залезали в кабину, садились в пилотское кресло, примеряли наушники и ларингофоны, осматривались вокруг. Сердце замирало от предвкушения полёта, от возможности хоть ненадолго, но почувствовать себя лётчиком или, по крайней мере, причастным к этой замечательной профессии.

Никакого специального места для бортпереводчика в самолёте предусмотрено не было. Поэтому после пересечения границы, когда радиообмен переходил на английский язык, радист просто уступал курсанту своё рабочее место. Располагалось оно позади кресел командира и второго пилота, между которыми было ещё и выдвижное (на время полёта) кресло бортинженера. Радист сидел несколько ниже по уровню, сразу справа от входа в пилотскую кабину, за креслом второго пилота (правого лётчика). Здесь был смонтирован небольшой столик с радиоаппаратурой, к которой подключались наушники с ларингофоном (для внутренней связи) и микрофон (для переговоров с землёй). Нужно сказать, это место особым комфортом не отличалось. Радист (а соответственно и бортпереводчик) располагался лицом к глухому правому борту, без иллюминаторов, то есть взгляд упирался только в башню радиоприборов. Лётчики и бортинженер сидели примерно на метр выше. Между их креслами, на уровне пола радиста, был проход в носовую часть, где находился рабочий "кабинет" штурмана. Вот он как раз сидел на лучшем во всём самолёте месте, как в первом ряду Большого театра. Кресло и небольшой рабочий столик штурмана располагались в самой передней, носовой части, которая представляла собой прозрачный конус, практически весь стеклянный, за исключением небольшой плиты пола и рам крепления. Можно было без труда представить себе, какой отсюда открывается потрясающий обзор в полёте.

Сразу за кабиной экипажа находился небольшой отсек для "сопровождающих грузы" с несколькими иллюминаторами и сиденьями вдоль каждого борта. В это помещение, рассчитанное примерно на шесть-восемь посадочных мест, иногда набивалось человек по пятнадцать, а то и больше. Во многих случаях в этом отсеке перевозились никакие не сопровождающие, а просто люди, которым нужно было срочно попасть, например, в Москву, в основном наши военные и специалисты, работавшие за рубежом, члены их семей или те же бортпереводчики, которых то и дело перебрасывали с места на место.

Этот отсек, как и кабина пилотов, в полёте герметизировался. А дальше находился большой не герметизируемый трюм, занимавший основную часть фюзеляжа, где, собственно, и перевозились самые различные грузы. Он заканчивался большим скосом в задней части вверх к хвосту. Скос состоял из трёх больших створок, которые открывались при погрузке. Центральная (нижняя) створка уходила вниз, образуя пандус, по которому въезжали, вносились, втаскивались грузы, а боковые просто открывались от середины, вверх. На центральной створке предусматривались небольшие ступеньки для того, чтобы при закрытом состоянии было легче залезть в совсем маленькую застекленную кабину бортстрелка, располагавшуюся в центральной части хвостового оперения самолёта. Чтобы попасть в его кабину, нужно было взобраться по этим ступенькам, а потом ещё пробраться через очень узкий лаз. Во время наших полётов вооружение у стрелка снималось, но сам он непременно присутствовал на борту (в своей кабине) в качестве члена экипажа.

Через пару недель после знакомства с самолётом, переодевшись в парадную форму и начистив до блеска ботинки, заменившие повседневные курсантские сапоги, мы всей группой поехали в управление Министерства обороны, где прошёл инструктаж уже с партийной точки зрения. В просторном кабинете нас поставили по стойке "смирно", и генерал с большими звёздами долго и монотонно, в который уже раз вбивал в бестолковые курсантские головы, какая большая ответственность на нас ложится. Говорил он не то, чтобы убедительно, никаких эмоций вообще не проявлял, как будто зачитывал передовицу из газеты "Правда", опубликованную в дни партийного съезда. Но этот монолог, по сути, приравнивался к приказу, невыполнение которого должно караться по законам военного времени.

После этого всем вручили служебные паспорта с золотым гербом СССР. Так легко и просто, не считая занудной речи генерала, прошёл процесс оформления документов в загранку.

На этом подготовка в целом и закончилась. Теперь оставалось только ждать, что мы и делали с большим внутренним волнением.

АЭРОДРОМ. ЭКИПАЖ

И вот, наконец, дождались, настал этот день…

…После подъема всё идёт, как всегда. Зарядка, "помывка", утреннее построение, завтрак. Потом начинаются обычные занятия. Вдруг открывается дверь, и в аудиторию заглядывает наш начальник курса. Извинившись перед преподавателем за вторжение, он называет несколько наших фамилий и коротко бросает: "На выход!"

Сердце у меня замирает. Конечно, это может быть всё, что угодно, например, очередной наряд на кухню. Но все события последнего времени наводят на совсем другие мысли. И, как говорится, "предчувствия его не обманули".

Нас набирается одиннадцать человек. Тем, кто живёт в Москве, дают внеочередное увольнение на несколько часов, чтобы съездить домой, переодеться и собрать необходимые вещи. Когда мы возвращаемся из этого короткого выхода в город, у ворот института стоит небольшой автобус, куда все и грузимся. Едем на тот же подмосковный аэродром.

На КПП при въезде автобус ненадолго притормаживает. Сопровождающий нас старший лейтенант быстро разбирается с дежурным, мы едем дальше и через несколько минут останавливаемся уже окончательно. Наш начальник строго приказывает никуда не расходиться и уходит в двухэтажное здание, очевидно, местный штаб. Мы все высыпаем на улицу, закуриваем и осматриваемся.

Позади, за КПП с металлическими воротами, выкрашенными, как и везде на советских военных объектах, в зелёный цвет с красными звёздами посередине, остаётся подмосковный посёлок, основное население которого составляют люди, обслуживающие аэродром. А впереди, справа и слева - широкое, ещё покрытое мартовским снегом, лётное поле со взлётно-посадочной полосой (ВПП), рулёжками и другими техническими сооружениями, присущими такому сложному хозяйству. Вдалеке над полем торчит застеклённая диспетчерская вышка, и виднеются силуэты самолётов.

Вскоре из дверей здания выходит местный майор в лётной форме, а вслед за ним и наш старлей, приказывающий всем построиться. Майор, наверняка замполит, заложив руки за спину, хорошо поставленным командным голосом ещё раз (естественно!) напоминает о большой ответственности и необходимости неукоснительного соблюдения воинской дисциплины. За последние пару месяцев мы одурели от всех этих наставлений, никаких эмоций они уже не вызывают. Понятно, что человек просто обязан говорить такие слова, это его "функция" в сложном армейском механизме, а наша обязанность - этим словам внимать. Или, по крайней мере, делать вид, что внимательно слушаем. Мы такой вид и делаем, соблюдая правила игры. Но мыслями уже далеко, там, на краю лётного поля у больших тёмно-серых крылатых машин, которые, кажется, просто мирно спят и никуда не собираются лететь.

Минут через десять инструктаж, слава Богу, заканчивается, мы снова грузимся в автобус и едем к самолётам. Когда подъезжаем к очередному борту, наш сопровождающий выкрикивает имя, курсант берёт сумку и высаживается, пожимая руки всем, кто ещё остаётся в автобусе.

Наконец, очередь доходит и до меня. Я прощаюсь с тремя оставшимися курсантами и спрыгиваю с подножки на покрытую снегом прошлогоднюю траву.

Метрах в десяти от автобуса, рядом с самолётом стоят шесть человек в синих комбинезонах – экипаж. От волнения я начинаю делать какие-то несуразные вещи. Перекладываю сумку в левую руку, освободив правую, чтобы можно быть отдать честь, хотя одет в гражданское. Потом пытаюсь пойти строевым шагом, правда, тут же сам себя одёргиваю и перехожу на нормальную походку. Я прекрасно понимаю, что нужно успокоиться, взять себя в руки, не показывать этим ребятам, насколько я взволнован, всё-таки к спокойным, уравновешенным людям отношение всегда лучше. Но ничего у меня не получается.

Остановившись в метре от них, я на какое-то мгновение замираю. К кому обращаться, непонятно. Одеты все одинаково, знаков различия никаких нет, кто же командир-то?

Встав на всякий случай по стойке "смирно", только что каблуками на снегу не щёлкнув, я, наконец, строго по уставу изрекаю:

- Товарищ… - пауза, - …курсант такой-то представляется по случаю прибытия… - опять пауза, уже окончательная.

Мужики улыбаются и переглядываются между собой.

- Да расслабься ты, курсант, - приветливо говорит стоящий слева человек. Я машинально поворачиваюсь в его сторону, и тут до меня доходит, что это и есть командир. Он немного постарше остальных, да и выглядит, как старший. И чего я раньше этого не заметил?

- Тебя как звать-то? – он продолжает улыбаться, и от этой приветливой улыбки я, наконец, немного расслабляюсь.

- Андрей.

- Ну, здравствуй, Андрюша, - он протягивает мне руку. – Давай знакомиться. Меня зовут Алексей Иванович, командую вот всей этой бандой. А это… - он называет по именам остальных членов экипажа.

Я пожимаю всем руку, говоря каждому: "Очень приятно".

Мои вежливые манеры и совершенно откровенная растерянность их явно забавляют. Слава Богу, в этом веселье не чувствуется никакой издёвки, а, может, я её просто от волнения не замечаю. Но мне кажется, они всё-таки хорошо понимают, что человек попал в необычную для него ситуацию и просто не знает, как правильно себя вести. Это их жизнь, а не моя, и они вполне могли бы каким-нибудь обидным для меня образом продемонстрировать своё превосходство. Но этого не происходит, и я на каком-то подсознательном уровне, несмотря на все свои волнения, проникаюсь к ним чувством благодарности. Правда, один из ребят (я пока ещё не запомнил, кто из них кто) с довольно ехидной улыбочкой начинает было:

- А скажи-ка, курсант…

- Штурман! – негромко, но жёстко одёргивает его командир. Парень тут же затихает. Для меня это чёткий сигнал: дисциплина здесь, судя по всему, железная, и слово командира – для всех закон.

- Ну, пойдём, - Алексей Иванович кладёт мне руку на плечо, - покажу тебе наш крейсер и твоё рабочее место.

По небольшой приставной лестнице мы поднимаемся на борт. Весь обширный трюм заставлен каким-то грузом, накрытым брезентом и закреплённым толстыми верёвками к скобам на полу. Кое-где из-под брезента торчат углы специфических деревянных армейских ящиков, выкрашенных в защитный тёмно-зелёный цвет. В таких обычно хранят боеприпасы или оружие.

Обводя внутреннее пространство рукой, командир коротко и чётко объясняет мне, что и как расположено в самолёте, не говоря, правда, при этом ни слова про груз. В принципе с внутренней конфигурацией "АН-12" я уже успел познакомиться, начитался всяких инструкций и руководств ещё в институте. Но не перебивать же командира!?

- Вот, примерно так, - заканчивает он короткую экскурсию. – Всё остальное будем уточнять по ходу дела.

Потом прищуривается и спрашивает:

- А ты вообще-то летал когда-нибудь?

- Нет, никогда, - честно признаюсь я.

- Ну, хотя бы просто пассажиром, на море, например, или ещё куда?

- Нет, не летал. Это первый раз в жизни.

- Понятно, - он вздыхает. - Ну, ничего, в первый раз всегда всё непросто. Но ты не дёргайся и не переживай, всё будет хорошо. Главное – за эфиром внимательно следи. Старайся ни на что больше не отвлекаться. Пока будем над Союзом лететь, понаблюдай, как наш радист работает. Он парень хороший. И опытный. Поможет, если что.

Всё. Давай, располагайся, взлетаем через сорок минут. Следуем в Египет, в Каир с промежуточной посадкой в Одессе. Там дозаправимся и дальше полетим…

Надо сказать, с самым первым экипажем мне сильно повезло. Обычные, совершенно советские парни откуда-то с Урала, в основном ненамного старше меня, не заносчивые, наоборот, доброжелательные. К сожалению, имена уже стёрлись из памяти. Запомнил только командира, да и то потому, что звали его, как моего прошедшего войну деда – Алексей Иванович. Звания свои мне никто не сообщал, они, собственно, были и не нужны. Все обращаются друг к другу по имени или по расписанию лётных обязанностей: "командир", "штурман", "второй пилот" (или "правый лётчик"), "бортинженер", "радист", "стрелок-радист" (или просто "стрелок" в отличие от просто "радиста"). Я, естественно тут же тоже получаю наименование "курсант" (хотя потом в некоторых случаях был и "переводчиком" и "студентом", собственно, как и все остальные наши ребята).

(Ассоциации…

Институт в то время приравнивался к военной академии. После окончания выпускникам выдавали традиционные нагрудные значки в форме ромба белого цвета (как и положено в академии). А нас, соответственно, называли не курсантами, а слушателями. Действительно, "курсант академии" звучит как-то несуразно, не по-русски, а вот "слушатель академии" – вполне нормально. Но лично мне слово "слушатель" никогда не нравилось. Не знаю, мне оно казалось каким-то несерьёзным; "слушатели" ассоциировались исключительно с аудиторией на лекции. Люди просто сидят и молча и пассивно слушают, что им говорит лектор, это, по-моему, и есть слушатели. А вот понятие "курсант" никакой пассивности не предполагает. Но это, конечно, моё личное мнение.

К тому же, пока мы учились, институт, по каким-то причинам, лишили высокого звания академии, и он стал приравниваться к армейским средним учебным заведениям. В итоге значки, которые нам выдали при выпуске, были уже не белого, а синего цвета, как и в других военных училищах (хотя в качестве учебного наше заведение соответствовало категории "высшее"). Так что "курсант", наверное, всё-таки правильней.

Лётчикам, с которыми мы летали бортпереводчиками, все эти тонкие нюансы известны, естественно, не были. Слово "слушатель" в их лексиконе отсутствовало. Поэтому и называли нас, главным образом, военным словом "курсант", реже определяли сугубо гражданскими терминами "переводчик" и "студент"…)

ЗНАКОМСТВО С НЕБОМ - ПЕРВЫЙ ПОЛЁТ

Экипаж рассаживается по рабочим местам. То место, где мне предстоит работать, сейчас занимает радист, а я просто стою в пилотской кабине за креслами второго пилота и бортинженера, как губка впитывая в себя всё происходящее.

- Приготовиться к взлёту, - чётко и уверенно говорит командир. Негромко, без каких-то командных интонаций и соответствующей силы в голосе, но это именно приказ.

- Запуск "ТГ" (турбогенератор), – тут же реагирует бортинженер. Он что-то включает, и раздаётся рёв запускаемого генератора. После этого начинает зачитывать то, что у лётчиков называется "молитвой" (специальная карта, где записаны обязательные перед взлетом действия экипажа, порядок проверки бортовых приборов и систем). Бортинженер последовательно произносит название определенного узла или механизма и либо сам включает нужный тумблер, либо это делает кто-то из остальных членов экипажа, повторяя за ним команду и докладывая о готовности к взлёту. Всё это длится несколько минут, после чего, наконец, начинают работать основные двигатели.

Командир запрашивает у центра руководства полётами разрешение на взлёт. Едва сдерживая охватившее меня волнение, я смотрю, причём ЧЕРЕЗ ЛОБОВОЕ СТЕКЛО(!), как наша тяжёлая машина катится по рулёжке к взлётной полосе. Наконец, мы выходим на исходную позицию в самом начале ВПП. Двигателям добавляют оборотов, и они переходят на рёв во всю свою мощь.

- Взлетаем, - так же негромко сообщает командир. Тяжёлая машина начинает катиться по полосе, набирая скорость, всё сильнее дрожа своим могучим металлическим телом. И вот наступает совершенно волшебный миг – огромная масса отрывается от земли и устремляется в небо! Вибрация прекращается, и наступает ощущение полёта.

Очень сложно передать охватывающие меня в этот момент чувства. Если совсем коротко, - это полный восторг! Сердце замирает, по коже бегут мурашки. Ещё никогда в жизни я не ощущал ничего подобного. И уж, конечно, никогда не видел взлёт самолёта из пилотской кабины. Впечатление просто потрясающее! Затаив дыхание, я смотрю, как мы "разбегаемся" по полосе, как отрываемся от неё и устремляемся вверх с разворотом. Как полоса уходит вниз, всё дальше и дальше…

(Ассоциации

…Самолёты я люблю с детства. Это от папы. Родившийся в 30-е годы, он, как и все мальчишки того времени, конечно, мечтал стать лётчиком. Когда война уже подходила к концу, приписав себе лишний год, он всё-таки поступил в лётное училище. Прошёл почти полностью ускоренный курс подготовки. До выпуска оставалось совсем немного, и тут произошёл несчастный случай.

Отец выполнял обычный учебно-тренировочный полёт на двухместном ("спарка") "ЯК"е. В качестве инструктора за его спиной сидел опытный военный лётчик, принимавший активное участие в воздушных боях с фашистами, герой Советского Союза. Одним из элементов этого полёта было пике. Набрав большую высоту, отец начал снижение отвесно вниз. И уже недалеко от земли, когда инструктор скомандовал выходить из пике, обнаружилось, что не работает руль высоты. Как выяснилось позже, тонкий стальной тросик радиоантенны, проходящий от пилотской кабины до киля (вертикальный стабилизатор хвостового оперения), оторвался и, намотавшись на руль высоты, заклинил его. Вдвоём с инструктором они в диком напряжении отчаянно тянули и дёргали на себя ручки управления. И когда до земли оставались считанные секунды, им всё-таки удалось общими усилиями порвать этот злополучный тросик, и самолёт практически вертикально взмыл вверх. Из-за возникшей в этот момент дикой перегрузки у папы на ногах лопнули вены. Так он совсем немного не дотянул до исполнения своей мечты…

После войны отец служил матросом на Балтике, на прославленном линкоре "Марат" и привез оттуда мне, совсем ещё малышу, маленькую настоящую бескозырку с надписью "Балтийский флот", которая, естественно, была предметом большой зависти всех мальчишек в нашем дворе. Но сейчас не об этом.

Любовь к авиации сохранилась у папы на всю жизнь. К сожалению, из памяти уже стёрлись подробности его рассказов, но хорошо запомнилось, как совершенно особенно светились глаза, когда он говорил об учёбе в лётном училище, о фигурах высшего пилотажа, о самолётах. И помню ещё, как мы вместе сделали мою первую в жизни (потом их было очень много) модель самолета. Собственно, "сделали вместе" – это громко сказано. Работал в основном папа. Из куска прозрачного плексигласа он выточил фюзеляж и все плоскости, обработал их до блеска и склеил вместе специальным клеем. В итоге получился красивый реактивный истребитель, размером с ладонь, похожий на "МИГ-19", на прозрачной, также плексигласовой подставке, которая дугой уносила самолёт куда-то далеко в небо. Он стоял на тумбочке у моей кровати, и, засыпая, я часто смотрел на него, представляя себя сидящим в кабине лётчиком, выполняющим самые сложные манёвры…)

…Набрав высоту, "АН-12" занимает выделенный нам эшелон (условная высота, рассчитанная при стандартном давлении (760 мм ртутного столба) и отстоящая от других высот на величину установленных интервалов). Полёт входит в крейсерский (то есть постоянный с точки зрения скорости и высоты) режим. Двигатели гудят ровно, словно убаюкивают. Я по-прежнему стою за спинкой кресла второго пилота и не могу наглядеться на медленно проплывающую под нами красоту: неровные квадраты полей, тёмные пятна лесов, блестящие на солнце извилистые лезвия рек, зеркала озёр. С высоты всё это кажется каким-то не совсем реальным, как декорации в театре.

При полётах через Венгрию, а очень часто мы потом летали именно этим маршрутом, который, пожалуй, был основным, бортпереводчик начинал работать после зоны полётной информации (по-английски – Flight Information Region – FIR) югославского Дубровника. (Недавно посмотрел карту FIR южной части Европы и обнаружил, что зоны Дубровника уже нет. Наверное, связано с исчезновением страны Югославии.) Следующая зона и "контрольная вышка" – это Бриндизи, Италия, и там уже по-русски не говорили и не понимали, все разговоры только на английском. Затем следовали греческие Афины, а потом уже и Каир.

Был еще маршрут через Тбилиси, более редкий. Там работа бортпереводчика, "если меня не ошибает память", как говаривал один из наших институтских начальников-полковников, начиналась уже вскоре после вылета, когда борт приближался к входу в зону турецкой Анкары; за ней шла Никосия, Кипр, и потом Каир.

Но в первом моём полёте мы летим через Одессу. Посадка для дозаправки совсем короткая. Пока бензовоз переливает горючее в наш лайнер, я выхожу на волю покурить. Для человека, который никогда не был на юге, и к тому же буквально три часа назад ходил в Москве по снегу, картина, мягко говоря, непривычная. Поле покрыто не снегом, а в основном пожухлой прошлогодней травой, среди которой тут и там пробиваются ростки свежей молодой зелени. В Подмосковье так бывает обычно позднее, где-то к концу весны. Но самое главное впечатление производят даже не краски, а запахи, которые приносит тёплый весенний ветерок. Терпкий горький аромат (так, оказывается, пахнет полынь!) и ещё солёный привкус Чёрного моря, до которого совсем недалеко. Эти запахи, присущие югу и тёплому морю, раньше были мне совершенно незнакомы. Действительно, откуда обычному московскому мальчишке, выросшему в рядовой советской семье, где и папа и мама - простые инженеры в НИИ, знать такие запахи? На то, чтобы ездить в отпуск на море зарплаты моих родителей никак не хватало, а провести смену другую в солнечном пионерлагере "Артек" меня никто не приглашал. То ли по своим морально-политическим качествам в пионерской организации, то ли опять же по уровню родителей, но до "Артека" я явно не дотягивал.

Со временем обнаружилось, что каждое из тех мест, куда мы летали, обладало каким-то своим, характерным запахом. Конечно, на лётном поле он был всегда одинаковым: ставший, по сути, родным "аромат" отработанного авиационного топлива. Но дальше от аэродрома, в городе, в гостинице или в каком-нибудь общежитии, запахи появлялись совершенно другие. В Одессе, например, всегда пахло морем и рыбой, а города Ближнего Востока отличались специфическим стойким ароматом местных специй, которые широко используются в пище.

Вообще, это было время самых разных и невероятных открытий, многое в своей жизни я видел или ощущал впервые, от того впечатления были особенно острыми и запоминающимися надолго.

Помню, как месяца через полтора после этого моего первого вылета мы сделали промежуточную посадку на одной из советских авиабаз в Венгрии, недалеко от Будапешта.

Когда я открыл дверь и сунул нос наружу, взору открылась совершенно необычная картина: огромное пространство аэродромного поля с силуэтами самолётов где-то на горизонте представляло собой удивительный красный ковёр, сотканный из тысяч маков. Никогда в жизни не видел столько красного сразу! Разве что на первомайской демонстрации, да и то там красное обычно вверху, над головой. А тут этим цветом была покрыта вся земля, насколько хватало глаз. Я уж не говорю о том, что никогда не видел столько маков сразу. Всё-таки в наших широтах этот замечательный цветок совсем не так распространён.

Лёгкий ветерок слегка колыхал красивые цветы с крупными лепестками самых разных оттенков - от бледно-розового до пунцово-красного. На их фоне тонкие светло-зелёные стебли были почти не видны, от чего создавалось впечатление, что над самой землёй плывёт тонкий слой загадочного красного тумана.

Но всё это впечатляло потом, позже. А сейчас шёл мой самый первый в жизни полёт…

После Одессы мы промахиваем зоны Бухареста и Софии, где с диспетчерами ещё можно общаться на русском, а мне предстоит выходить в эфир в зоне Стамбула, за которой следуют Афины и далее Каир.

- Ну, всё, курсант, садись и работай, - незадолго до выхода из зоны Софии радист уступает мне своё место, встаёт рядом и, упёршись ладонями в столик с радиоаппаратурой, буквально нависает надо мной. – Ты, главное, не бойся ничего. Везде обычные люди, значит, всегда можно понять друг друга и договориться. Если что-то не понял, обязательно переспроси, не стесняйся. Твоя главная задача – чётко уяснить, что говорит земля, и также чётко доложить командиру. Всё. В зону Стамбула входим ориентировочно через десять минут. Эшелон двести пятьдесят. Вперёд, курсант!

Я беру в руку микрофон, нажимаю на тангенту и робко, слегка дрожащим голосом выдаю в эфир самое первое в своей лётной жизни сообщение:

- Istanbul control. This is Aeroflot one two seven seven. How do you read me? Please confirm. Over.

(Стамбул контроль. Это Аэрофлот один два семь семь. Как слышите меня? Подтвердите, пожалуйста. Приём.)

- Aeroflot one two seven seven. This is Istanbul Control. I read you, go ahead. Report your flight level, point of destination and estimated time of crossing our flight zone boundary. Over.

(Аэрофлот один два семь семь. Это Стамбул контроль. Слышу вас, продолжайте. Сообщите ваш эшелон и расчетное время пересечения границы нашей полётной зоны. Приём.)

Тут я решаю взять небольшую паузу. Прижимаю к горлу ларингофоны и сообщаю о своих переговорах командиру. Он терпеливо выслушивает и говорит:

- Ты на меня не отвлекайся, общайся с диспетчером. А мне доложишь, если от него будут какие-то указания. Всё, давай, продолжай.

Я нажимаю на тангенту и сообщаю вышке Стамбула:

- Istanbul control. This is Aeroflot one two seven seven. Our flight level is two five zero. Point of destination is Cairo. Approaching your zone. Estimated time of crossing the boundary of Istanbul flight zone is nineteen fifteen. Please confirm. Over.

(Стамбул контроль. Я Аэрофлот один два семь семь. Наш эшелон два пять ноль. Следуем в Каир. Подходим к вашей зоне. Расчётное время пересечения границы полётной зоны Стамбула – девятнадцать пятнадцать. Подтвердите, пожалуйста. Приём.)

- Aeroflot one two seven seven. This is Istanbul control. Roger. Maintain flight level two five zero. You are cleared to cross the boundary of Istanbul flight zone. Over.

(Аэрофлот один два семь семь. Это Стамбул контроль. Принято. Сохраняйте эшелон два пять ноль. Вам разрешается пересечь границу полётной зоны Стамбула. Приём.)

- Istanbul control. Roger. Thank you.

(Стамбул контроль. Принято. Спасибо.)

Мы летим на довольно большой высоте, больше семи с половиной километров, и в самолёте прохладно. Но рубашка у меня на спине взмокла от пота, волнуюсь я всё-таки очень сильно. Хотя на самом деле всё оказывается не таким уж и страшным. В голову приходит мысль: "Хорошо, что работа моя начинается именно в процессе полёта, а не на посадке, где всё гораздо сложнее". Диспетчер говорит достаточно громко и чётко. Никаких особых помех не наблюдается, так потрескивает немного эфир, но и только. Я хорошо понимаю, что мне говорят. Да и сам, вроде бы, нигде не ошибаюсь. Текст-то совсем простой.

- Ну, вот, молодец, - радист одобрительно похлопывает меня по плечу. – Видишь, ничего страшного. С почином тебя!

После первого, слава Богу, успешного общения с контрольной вышкой я чувствую себя немного увереннее. С такими же разговорами мы проходим всю зону Стамбула, затем Афин и входим в зону ответственности Каира. Здесь слышимость ухудшается, появляются помехи, и голос диспетчера звучит совсем не так чётко. Но после нескольких проведённых уже переговоров с землёй разбирать слова становится гораздо легче. К тому же я уже знаю, чего можно ожидать от диспетчера, о чём вообще идёт речь.

- Андрюша, - вдруг раздаётся в наушниках голос командира, - иди-ка, взгляни. Ты такого ещё точно не видел.

Я встаю со своего рабочего места и смотрю в лобовое стекло. Впереди под нами синеет Средиземное море, а ближе к горизонту, вправо и влево, сколько видно глазу, растянулась совершенно жёлтая полоса суши.

- Это, курсант, Африка, - поясняет командир.

Зрелище завораживает. Солнце уже клонится к закату, краски сочные, немного даже какие-то нереальные. Между желтизной берега и синью моря просматривается узкая ярко-белая полоска прибоя. Эта картина у меня до сих пор стоит перед глазами. А ведь прошло уже больше сорока лет…

Наконец, приходит время запрашивать посадку. Опять появляется сильное волнение. Ведь все как один преподаватели "воздушного языка" предупреждали, что именно при посадке возникает наибольший поток информации, и здесь нужно быть крайне внимательным. В крейсерском режиме полёта радиообмен (в отсутствии, конечно, каких-нибудь чрезвычайных ситуаций) ограничен достаточно небольшим набором стандартных и, в общем-то, одинаковых фраз. А вот при посадке радисту нужно принять от диспетчера и передать командиру массу всяких разнородных сведений: координаты точки снижения, вариант захода на посадку (с прямой, "по коробочке", "по кругу", "восьмёркой" и т.п.; у каждого аэродрома имеются свои схемы захода на посадку, так называемые "кроки", которые зависят в основном от его географического расположения и наличия радионавигационного оборудования – приводов, маяков, глиссадных систем), возможные препятствия на ВПП, показатели направления и скорости ветра и многое другое. Кроме того, в процессе посадки диспетчер может давать указания о смене частоты, на которой с ним ведётся радиосвязь. Ну, в общем, много всего. Естественно, я волнуюсь, справлюсь ли?

Садимся мы уже в полной темноте на аэродром авиабазы Каиро-Вэст, расположенной посреди пустыни километрах в тридцати к западу от Каира и немного севернее. Вышка Каира передаёт нас диспетчеру в Каиро-Вэст. Я сообщаю все требуемые сведения о нашем борте и запрашиваю посадку с прямой на ВПП 16 (с севера). Разрешение получаю сразу и безо всяких проблем. Видно, груз местным ребятам действительно нужен, и нас ждут. Да и полоса совершенно свободна, никаких огней других бортов ни в пределах аэродрома, ни в близлежащем небе не наблюдается.

В процессе посадки я несколько раз связываюсь с диспетчером. Слава Богу, все термины оказываются стандартными, знакомыми, больших сложностей не вызывают. Правда, на начальном этапе слышимость остаётся откровенно плохой. Набравшись нахальства, я указываю на это вышке (типа делаю замечание!) и запрашиваю другую частоту для связи. Через некоторое время диспетчер отзывается и сообщает новую частоту. Переключаюсь и с радостью отмечаю, что слышно намного лучше. В общем, получается у меня всё более уверенно, но, естественно, в итоге весь этот наш радиообмен вконец меня уматывает. Хотя и чувствую большое удовлетворение от того, что в целом всё сделал правильно и никого не подвёл.

И вот наступает долгожданный момент. Перед ВПП самолёт снижается до нескольких десятков метров. Земля быстро летит навстречу. Проходим дальний привод, у нас звенит звонок. Проходим ближний. Вот прямо перед носом начало ВПП с множеством чёрных тормозных полос от самолётных шасси. Машина стукается колёсами о бетон, начинается сильная вибрация. Постепенно скорость снижается, скрипят тормоза, мы почти останавливаемся и плавно съезжаем на рулёжку. Ух, кажется всё!

Буквально через несколько минут после того, как мы благополучно сели, откуда-то из темноты подъезжают несколько грузовиков с местными военнослужащими ребятами, и начинается разгрузка. Я выхожу из самолёта. Несмотря на ночь, воздух жаркий и душный. И это после московской минусовой температуры!

Отхожу от самолёта и с удовольствием закуриваю. В ногах появляется слабость, и я чувствую, как просто смертельно устал. Что надо делать – всем разгрузчикам хорошо известно, и перевожу я лишь изредка, да и то в основном фразы бытового порядка. После напряга в воздухе, и особенно при посадке, такой перевод кажется просто откровенной расслабухой.

Когда процесс заканчивается и грузовики уезжают, экипаж закрывает самолёт, и мы небольшой кучкой встаём неподалёку. Вскоре приезжает автобус, и минут пятнадцать мы куда-то едем по пустыне в кромешной темноте. Пунктом назначения оказывается столовая, где нас быстренько кормят. А потом этим же автобусом доставляют в какой-то барак типа общежития и распределяют по комнатам.

Перед сном выхожу покурить. Наша ночлежка находится совсем рядом с аэродромом, где проходят ночные полёты. Я заворожено наблюдаю, как взлетают наши истребители "МИГ-21". За каждым из них тянется конус пламени, состоящий из голубых и оранжевых колец. Самолёты резко отрываются от земли и почти вертикально уходят в чёрную высоту, огненные конусы постепенно растворяются в душном ночном небе…

Вернувшись в комнату, я падаю, наконец, в железную армейскую койку и почти моментально засыпаю. И совершенно не мешает мне рёв реактивных двигателей взлетающих и садящихся истребителей. Последняя мысль до того, как провалиться в сон: "А хорошо бы всё-таки Каир посмотреть. Но, как говаривал товарищ Сухов, "Это вряд ли…"."

Посмотреть Каир в тот раз, действительно, не случилось. Утром нас подняли и через ту же столовую отвезли на аэродром к самолёту. Командир объявил, что через час вылетаем назад, в Москву.

Выхожу перекурить перед взлётом. "Ну, вот, слетал за границу, - с грустью думаю я и обвожу взглядом бесконечные пески с проблесками тёмного асфальта рулёжек, от которых волнами поднимается раскалённый воздух. – Понятно, конечно, что от Подмосковья отличается. Но где-нибудь в нашем Казахстане наверняка есть очень похожие места. Ладно, зато на военном самолёте полетал, да ещё и членом экипажа. Это же класс! Так что в любом случае – да здравствует наш замечательный ВИИЯ!"

Возвращаемся мы на тот же подмосковный аэродром, где по-прежнему лежит снег. Круг замыкается…

Так прошла моя первая командировка в качестве бортпереводчика. А потом понеслось.

Летали мы много, по несколько командировок в месяц, иногда даже в неделю. Но никогда я не видел никаких данных о том, сколько я сам или кто-то из моих товарищей налетал часов. По логике, такая статистика должна была вестись каким-нибудь военно-административным подразделением, но никто нам об этом ничего не говорил. Сам я никаких подсчётов не вёл, да и не слышал, чтобы кто-то из ребят с нашего курса занимался этой арифметикой. То есть, сначала, конечно, считали, первые пять или десять вылетов, а потом стало не до того. Ну, слетали и слетали, что тут особенного? Лётные наши командировки, которые среди курсантов именовались "челноками", постепенно превратились во что-то обыденное, стали уже не чудом, а просто работой. На курсе часто шутили, что в Каир или Дамаск попасть легче и проще, чем в Подмосковье. И это была чистая правда; в отдельных городах Ближнего Востока мы бывали гораздо чаще.

К ВОПРОСУ О КОМАНДИРОВОЧНЫХ

Работа наша в загранкомандировках, связанных с бортпереводом, оплачивалась в валюте. Правда, "оплатой по труду" это назвать было трудно, но тем не менее. В каждом случае выплачивалось несколько денежных единиц той страны, куда мы прилетали. Например, в Египте командировочные составляли три-четыре местных фунта в день (другие члены экипажа, кадровые лётчики(!), офицеры(!) получали где-то в полтора раза больше, тоже далеко не огромные деньги). На это можно было купить несколько бутылок "кока-колы" или местного пива "Стелла", несколько пачек сигарет, или очень модную тогда зажигалку "Зиппо", или престижную авторучку "Паркер". Пожалуй, и всё. Причём именно "или или", то есть что-то одно, на весь этот набор денег уже не хватало. Да и то не в каких-нибудь крупных универмагах, куда мы и не ходили никогда, интуитивно оберегая свою психику, а на большом городском базаре, где в расчёте на многочисленных туристов продавались в основном всякие подделки и контрабанда из мест, аналогичных Малой Арнаутской улице в Одессе.

Естественно, было выгодно задержаться в стране назначения, чтобы получить больше суточных. Отдельные экипажи пытались использовать такую возможность, находя или выдумывая для этого любые поводы, как законные, так и не очень. В качестве основных причин обычно указывались какие-нибудь проблемы технического характера (что-то "сломалось, необходимо срочно ремонтировать", что-то "требует немедленной профилактики, а то может выйти из строя", что-то "разболталось и надо подтянуть" и т.д. и т.п.). Самолёт же машина сложная с огромным количеством узлов, агрегатов, просто деталей. А в полёте может случиться всякое, всё, ведь, предусмотреть невозможно, да и из Москвы никак не проверишь - далеко.

Ещё одним поводом для того, чтобы пару лишних дней погреться на ближневосточном солнышке, а заодно и заработать дополнительно валюты, было плохое самочувствие одного из членов экипажа. Но это уж совсем редкий вариант; на моей памяти такое случалось всего два-три раза, причём однажды действительно, по-настоящему заболел штурман, и пришлось обращаться к местным медикам.

Справедливости ради надо отметить, что массового характера такие уловки не носили. Всё-таки в основной своей массе лётчики народ бесхитростный, достаточно прямолинейный и далёкий от всяких интриг и жульничества. Есть приказ, и его надо выполнять. Просто выполнять, безо всяких разговоров и шагов в сторону.

Так вот, что касается валюты. Получив эту, с позволенья сказать, "зарплату", на которую купить что-нибудь серьёзное, хорошее было совершенно нереально, курсант сильно задумывался, как её потратить с максимальной эффективностью. В общем-то, выбор большим разнообразием не отличался. Во-первых, можно было как-то побаловать себя, всё-таки заграница, естественно, хотелось вкусить хоть чуть-чуть от "запретного плода". Второй вариант – купить что-нибудь, пусть и мелочь, родным, близким, знакомым. Ну, и третий – обменять эти "деньги" на сертификаты с жёлтой полосой известных магазинов "Берёзка", накопить немного и потом уже приобрести что-то действительно стоящее и полезное. В любом случае, каждый решал эту проблему самостоятельно, в зависимости от конкретных индивидуальных обстоятельств.

Конечно, в тех случаях, когда пребывание в стране ограничивалось территорией аэродрома, и в город нас не выпускали (а такое бывало довольно часто), выбор существенно упрощался – только третий вариант, то есть сертификаты "Берёзки". Но ведь бывало и так, что нас селили в гостинице, где-нибудь в центре Каира, Багдада или Дамаска, и открывалась возможность пошляться по городу и что-то всё-таки купить. С точки зрения "побаловать себя", это были в основном хорошие (по сравнению с тем, что тогда продавалось в Москве) сигареты. Иногда какая-нибудь экзотическая выпивка.

Помню случай, произошедший во время моего первого прилёта в египетскую Александрию.

Прибыли мы на авиабазу Джанаклис (километрах в сорока от Александрии) двумя бортами. На втором переводчиком работал мой близкий друг из нашей учебной группы Серёга Ф. Разгрузились по плану, а потом нас повезли на автобусе в город, в гостиницу. Мы с Серёгой прильнули к окнам и с интересом рассматривали пропитанную особым арабским колоритом, потрескавшуюся от жары землю, многочисленные небольшие, в основном одноэтажные глиняные домики светло-кофейного или белого цвета. В какой-то момент дорога стала подниматься на невысокий холм, а когда мы его преодолели, открылась картина, которая буквально врезалась в память на всю жизнь: светло голубое небо без единого облачка, бегущая под колёса жёлтая песчаная дорога, а впереди, между ослепительно-белых домов, сверкающий на солнце ультрамарин Средиземного моря.

С тех пор, когда кто-то произносит слово "Средиземноморье", у меня перед глазами возникает этот изумительный пейзаж. Мы с Серёгой задались целью обязательно искупаться в этих священных водах. На следующий день уговорили наши экипажи, один из командиров выбил у начальства автобус, и практически весь день мы провели на пляже, купаясь в тёплом, ласковом море и загорая под экзотическим египетским солнцем…

С аэродрома завозят нас в среднего класса гостиницу недалеко от центра города. Залезаем с Серёгой по очереди в душ, переодеваемся и идём гулять по Александрии, где на каждом шагу какая-нибудь древнейшая достопримечательность или, на худой конец, памятник. Буквально минут через пятнадцать к нам начинает приставать местный паренёк лет десяти, на котором, кроме застиранных светлых шортов и сандалий на босу ногу, нет больше ничего. Он настойчиво предлагает нам купить у него бутылку шотландского виски "Джонни Уокер" с красной этикеткой. Цену ломит дикую – двадцать фунтов! У нас и близко таких денег нет, поэтому мы просто отмахиваемся от него, как от назойливой мухи. Мальчишка, для которого в продаже этой бутылки, очевидно, заключается единственная возможность хоть что-то сегодня заработать, проявляет удивительную настойчивость. Он преследует нас повсюду и при этом постоянно снижает предлагаемую цену. В итоге, часа через полтора, когда мы уже вконец измучены этими бесконечными приставаниями, а стоимость вискаря падает до одного фунта, мы сдаёмся. Скидываемся с Серёгой по пятьдесят пиастров и покупаем у него эту злосчастную бутылку. При этом тщательно всё проверяем: золотистая отвинчивающаяся пробка прикреплена к нижнему кольцу соответствующими металлическими перемычками, то есть выглядит совершенно целой, а сама бутылка аккуратно упакована в прозрачный целлофан. Паренёк, получив свой фунт, моментально испаряется.

Приходим мы с Серёгой в гостиницу, махнуть-то хочется, конечно, да ещё ведь хороший вискарь! Открываем бутылку, и… в ней оказывается обычный чай. Даже несладкий…

Ну, так вот. Проблема, "что купить" на эти гроши, каждый раз решалась по-разному. Одно время я всё-таки привозил сувениры. Главным образом, несколько бутылок "кока-колы", которой тогда в Москве и в помине не было, для друзей. А себе купил перьевую ручку "Паркер" и зажигалку "Зиппо". Помню, одну из таких зажигалок у меня выпросил мой дружок с Востока Женька З., который бортпереводчиком не летал и доступа к таким диковинам никакого не имел.

Встретились мы с ним как-то на улице, около нашей казармы. Поболтали, закурили. Женька увидел у меня зажигалку и стал приставать: "Ох, классная штука какая! Андрюха, ну, подари другу! Не будь жлобом, ты ж себе ещё купишь!" Пока курили, он меня постоянно доставал. С настойчивостью не меньшей, чем у того египетского малолетки. Ну, подарил ему, конечно, друг всё-таки.

Потом решил скопить сертификатов и купить что-нибудь в "Берёзке". Упёрся, кроме сигарет, ничего в командировках уже не покупал, и в итоге за несколько месяцев накопилось около двадцати сертификатов с жёлтой полосой. В начале 1973 года, вскоре после свадьбы, мы с женой Таней пошли в "Берёзку" и купили мне очень неплохую, относительно тёплую и красивую нейлоновую куртку на осень, тёмно-синего цвета.

Такие, вот, были у курсантов доходы от бортперевода. Спасибо, ещё с этих копеек не взимали какие-нибудь комсомольские или профсоюзные взносы, или налог на бездетность. Хотя, вполне возможно, их автоматически удерживали из того, что нам в итоге выплачивали.

К этому можно добавить, что благодаря постоянному обмену информацией и курсантской молве, ребята, летавшие бортпереводчиками, очень неплохо ориентировались в отношении того, что и где можно купить на такие наши командировочные. Находились, конечно, и места, где покупательная способность местной валюты была повыше и позволяла приобрести что-нибудь действительно стоящее. Например, Йемен. Как известно, до объединения в 1990 году, существовало два Йемена – Южный и Северный, соответственно - Народная Демократическая Республика Йемен и Йеменская Арабская Республика. Уровень жизни в этих двух государствах существенно отличался; разница была примерно такая же, как между Южной и Северной Кореей. Так вот, всему ВИИЯ было известно, что очень выгодно летать в Северный Йемен. Столица государства – Сана, куда обычно и направлялись наши военно-транспортные самолёты, славилась очень низкими ценами на золото. Обычно оттуда привозились золотые цепочки и часы, иногда кольца и браслеты, стоившие всего несколько местных риалов.

ЕГИПЕТСКИЕ УЖАСЫ - ДОМ С МУХАМИ

Селили нас в "челночных" командировках, главным образом, в каких-нибудь зданиях при аэродромах. Причём, не всегда это оказывалось казармой в общепринятом понимании термина, то есть большим бараком с койками в два этажа. Чаще определяли на ночёвку в какие-нибудь помещения, больше похожие на офицерские общежития, с комнатами на два-три человека. Ну, и, соответственно, выход в город был ограничен, поскольку аэродромы обычно расположены не очень близко от больших населённых пунктов, и добираться туда не так просто.

Иногда размещали в гостиницах в городе. Может, и не в лучших, не пятизвёздочных, но, как правило, со всеми удобствами. А чего курсанту особенно надо-то? Есть койка, чистое бельё, душ, ну, и ладно. В Москве-то жили вообще в казарме, поэтому никто особенных претензий и не предъявлял.

Питались тоже в основном в аэродромных столовых, чаще для обслуживающего персонала, но иногда и вместе с лётным составом. Хорошо запомнилась столовка на одной из наших авиабаз в Венгрии. Запомнилась тем, что, во-первых, кормили просто на убой, много и вкусно, с обязательными венгерскими специями, иногда очень острыми. А, во-вторых, тем, что в небольшом помещении столовой накрывался отдельный стол, где не спеша, с большим чувством собственного достоинства питались здоровенные, широкоплечие мужики в кожаных куртках, либо бритые наголо, либо очень коротко стриженные – пилоты сверхзвуковых истребителей. Очень даже колоритные личности.

Как правило, условия оказывались вполне приемлемыми, особенно с учётом того, что попадали мы в них из казармы. Но бывали, конечно, и такие варианты, которые в усреднённые рамки никак не укладывались, - от очень плохих и до очень хороших. Однажды пришлось ночевать в обстановке просто ужасной…

Дело было в одной из командировок в Египет в начале лета 1972 года - мой второй полёт в Александрию.

Надо сказать, что в Египте на тот момент находилось около двадцати тысяч советских военных специалистов. В основном зенитчики и лётчики, которые, помимо обучения местной армии, обеспечивали безопасность воздушного пространства страны, причём делали это очень эффективно. За несколько лет пребывания у наших военнослужащих ребят с местной армией, с населением, да и с военным руководством сложились нормальные, где-то даже дружеские отношения. Но в семидесятом году случилась большая неприятность: умер Гамаль Абдель Насер, президент Египта, хорошо относившийся к СССР, Герой Советского Союза, между прочим. А новый лидер – Анвар Садат – решил, что лучше ему дружить с Америкой. Соответственно, советским военным делать на древней египетской земле нечего. Наши не стали дожидаться, пока их официально выгонят, и начали потихоньку сворачиваться и отправлять людей домой. В общем-то, очень разумно и вполне своевременно…

Приземлились мы в тот раз вечером, на закате солнца, но было ещё очень жарко. Нас четыре борта, в одном из них бортпереводчиком мой приятель по ВИИЯ Валерка П. Как положено, разгружаемся на аэродроме, и везут нас в старом громыхающем автобусе по этой жаре, естественно, безо всяких кондиционеров, располагаться на отдых, поскольку обратный вылет планируется только через три дня. Настроение приподнятое: мы свою часть отработали хорошо - и весь маршрут и, главное, посадку. Впереди расслабуха! Вот, если б только не жара…

Первое разочарование постигает нас очень быстро. Едем мы совсем недолго: практически на краю аэродрома, прямо посреди пустыни стоит большой двухэтажный дом светло-коричневого цвета с плоской крышей. Около него автобус останавливается, и нам предлагают выйти и заселиться в это строение. Мы-то, естественно, рассчитывали на более-менее приличную гостиницу где-нибудь ближе к центру города. Ну, и, конечно, планировали пошляться вечером по Александрии, познакомиться поближе с местной экзотикой. Но вышло всё совсем по-другому.

Практически весь дом, за исключением большого зала на первом этаже, состоит из тесных комнат с двумя кроватями в каждой, над которыми нависает какое-то подобие балдахинов. Сшиты они из марли, и, судя по всему, когда-то она была белой, но теперь, видимо, от времени пожелтела и, видимо, от пыли потемнела. Мне в таком восточном колорите ночевать ещё никогда не доводилось. Но это ещё полбеды.

Самая жуть заключается в чудовищном количестве мух. Употребляя слово "чудовищное", я нисколько не преувеличиваю. Практически все стены, полы, потолки и сами балдахины покрыты чёрной шевелящейся массой. Мы с Валеркой суёмся в дверь выделенной нам комнаты на втором этаже и столбенеем на пороге с открытыми ртами. Более гнусной и неприятной картины я в жизни не видел. Ужас в чистом виде!

(Ассоциации

Пару лет спустя я работал переводчиком в Африке. Там у меня в комнате постоянно ползали по стенам и потолку ящерицы. И всё бы ничего, я в принципе ящериц ещё с детства любил, но эти были почти полностью прозрачные, просматривался даже внутренний хребет. Зрелище тоже противное. Глядя на них, я всё время вспоминал эту чёрную от мух комнату. Ощущения примерно одного порядка, хотя мухи всё-таки были намного хуже…)

Мы переглядываемся, подбираем валяющуюся на полу в коридоре старую, пожелтевшую уже газету, раздираем её пополам, сворачиваем в трубочку и, как по команде, принимаемся колотить этих вконец обнаглевших насекомых. Ох, лучше б мы этого не делали!

Чёрная масса срывается с мест и с характерным гудением начинает носиться по комнате. Валерка, отбиваясь руками во все стороны, подскакивает к окну и распахивает его настежь. Страшно размахивая газетами, мы вдвоём пытаемся выпроводить мух в окно. Бой совершенно неравный, но минут через двадцать нам всё же удаётся освободить от захватчиков большую часть помещения, изгнав их на улицу. Резко закрыв створки окна и тяжело дыша от возбуждения, мы выходим в коридор, плотно прикрываем за собой дверь и закуриваем. И тут же слышим звуки точно такой же борьбы вперемешку с громким матом из других комнат.

Через некоторое время все экипажи высыпают на площадку перед входом в дом. Естественно, уставшие от длительного и напряжённого перелёта и борьбы с гнусными насекомыми мужики громко обмениваются мнениями и вовсю возмущаются. Прямо стихийный митинг возникает. Штурман одного из бортов, седой уже, немолодой дядька, излагает свою гражданскую позицию:

- Я уже третий год в Египет летаю. При Абдель Насере никогда таких безобразий не было. Всегда селили в хороших гостиницах. А сейчас с этим новым Садатом, мать его… Ты посмотри, что творится! Никакого уважения к Союзу. Вот и помогай им после этого!

Потом возникает тема ужина. Дело к ночи, и кормить нас явно никто не собирается. Постепенно выясняется, что кто-то из экипажей на всякий случай прихватил с собой бортпайки, у кого-то обнаруживаются продукты ещё из Москвы. Хорошо, что на улице стоит большой деревянный стол; ужинать в помещении с таким количеством мух, ни у кого желания не возникает. Кое-как питаемся и идём спать.

Умыться на ночь в большом общем туалете не получается. Из водопроводного крана течёт почти горячая и к тому же ржавая вода. О том, чтобы почистить зубы или принять душ, речь вообще не идёт.

Ночью перед сном мы с Валеркой повторяем процедуру изгнания мух из комнаты. С тем же успехом; в комнате их всё равно остаётся огромное количество. А потом даже под балдахинами спим плохо. Эти твари умудряются каким-то образом просочиться и через марлю!

Утром встаём рано. Толпа невыспавшихся, небритых и злых мужиков решает отыскать, откуда в краны течёт вода. Несколько человек залезают на плоскую крышу и обнаруживают внушительных размеров проржавевший металлический бак с застоявшейся водой. Самое удивительное и неприятное заключается в том, что вентиль на трубе, через которую в бак невесть откуда подаётся вода, оказывается перекрытым. Естественно, вентиль пытаются открыть. Но не тут-то было! Железная хреновина стоит намертво.

Это становится последней каплей, переполнившей всеобщее терпение. Один из командиров накидывает рубашку, берёт с собой своего переводчика и отправляется к маячащему на горизонте аэродромному строению.

Возвращаются они минут через сорок и доводят до всеобщего сведения, что дозвонились до аппарата главного военного советника в Каире. Объяснили, что жить в таких условиях совершенно невозможно. Ответ последовал очень лаконичный: "Вопрос в ближайшее время решим. Ждите".

Как это ни странно, часа через два в небе слышится характерное жужжание вертолёта. Машина с египетскими опознавательными знаками делает круг над нашим "пятизвёздочным" отелем и приземляется на песке метрах в ста. Из вертушки выпрыгивают пять человек в форме песочного цвета и подходят к нам. Старший представляется полковником и сообщает, что они - комиссия.

- Ну, что у вас тут? – очень недовольным голосом интересуется руководитель. Впечатление такое, что он дико занят, а мы отвлекаем его от важных государственных дел всякими пустяками.

Народ начинает возмущенно шуметь.

- Спокойно, спокойно! – полковник поднимает руку. – Сейчас разберёмся.

Все пятеро плюс командир экипажа, который звонил в Каир, заходят в дом и минут через десять вновь появляются на улице. Остановившись на пороге, полковник снимает фуражку и отирает тыльной стороной ладони пот со лба:

- Да уж, условьица! Ну, арабы, мать их… !

Потом подходит ко всем стоящим кучкой экипажам и уже совсем как-то не по-военному, а скорее по-человечески говорит:

- Вот что, мужики. Жить в этом… действительно нельзя. Мы улетаем в Каир, а вы тут продержитесь пару часов. Переселим вас из этого…, я вам обещаю.

Каково же было всеобщее удивление, когда часа через полтора к нашему гадюшнику действительно причалил автобус. Да не тот раздолбанный и громыхающий, на котором нас сюда завезли, а солидная машина, с высокими мягкими креслами и даже с кондиционером!

Перевезли нас в очень приличную гостиницу в центре Александрии, и оставшееся время до вылета в Союз мы провели строго по ранее намеченному плану.

Когда, вернувшись в Москву, я рассказал эту историю своим сокурсникам, многие не поверили: "Да ладно заливать-то! Чтоб в армии такие вопросы за два часа решались? Это ж не боевые действия". И, тем не менее, так было…

ИРАКСКИЙ РАЙ - ХАББАНИЯ

Полной противоположностью, с точки зрения жилищных условий, стала моя командировка в Ирак в конце зимы 1973 года.

Правда, и без проблем на посадке не обошлось. Мы прилетели одним бортом, и вышка Багдада направила нас на авиабазу города Хаббания, километрах в восьмидесяти на запад от столицы. В тот раз мы привезли какой-то очень важный груз для иракских ВВС.

При заходе на посадку я чуть было не лажанулся. Запутался в трёх понятиях: "встречный ветер" (headwind), "боковой ветер" (crosswind) и "попутный ветер" (tailwind). Поскольку база военная, то и диспетчер на вышке тоже был не гражданский, а военные всё-таки говорят по-другому. Он очень быстро произнёс все эти три направления ветра и тут же сообщил соответствующие показатели их скорости в узлах. Я не успел записать, какой показатель к какому направлению относится, а диспетчер уже давал другую информацию. В общем, запутался я в этих "трёх ветрах" и, конечно, был обязан переспросить диспетчера и уточнить цифры. Но времени совсем не оставалось, мы уже заходили на полосу. Повезло, что наш командир оказался очень опытным, и к тому моменту, когда я, путаясь, начал докладывать ему о ветре, он уже чётко почувствовал, как ведёт себя машина у земли, и мой неуверенный лепет в этот момент его элементарно отвлекал. Вот он и предложил мне, правда, довольно мягко и тактично, заткнуться и не мешать.

Слава Богу, никто моей ошибки особо не заметил. Правда, выходя из самолёта, командир повернулся ко мне и с некоторой укоризной сказал:

- На посадке почётче надо работать, курсант. Что ты там про ветер мямлил?

Я не стал ничего объяснять, а просто благоразумно промолчал.

Встреча была на редкость радушной, местное лётное командование даже устроило для экипажа небольшой приём. Накрыли длинный стол, кормили и поили от души. А я переводил с полным ртом. Просто ненавижу такую работу, переводчики меня поймут. Вся компания, махнув, расслабляется, вкусно питается. Настроение у всех резко идёт вверх, начинаются всякие шутки-прибаутки, которые и в нормальной-то обстановке переводить сложно, а уж в такой атмосфере и подавно. Причём, как правило, галдят все разом, и в этой общей неразберихе нужно чётко выделять главное и, соответственно, основного оратора. Ни поесть толком, ни выпить, ни пообщаться с кем-нибудь, просто так, для удовольствия, в общем, сплошные мучения.

Часа через два мероприятие закончилось, и нас отвезли не в аэродромную казарму и даже не в гостиницу, а аж на базу отдыха для высших чинов ВВС Ирака! База была застроена уютными одноэтажными коттеджами, расположенными на живописном берегу большого озера с названием почти, как и у города - Эль-Хаббания. Когда мы туда прибыли, солнце уже заходило, и в его последних лучах открывшаяся картина поражала воображение своей красотой: бескрайняя гладь огромного, как море, озера слегка колыхалась под тёплым вечерним ветерком. Закатное небо окрасилось в светло-жёлтый цвет, а само озеро было… ну, не знаю, какого-то непередаваемого оттенка. Так, по моему представлению, должно выглядеть расплавленное золото…

Следующие два дня до возвращения в Москву я вместе со всем экипажем не вылезал с пляжа. Купались, загорали, прыгали в воду с деревянных мостков. Экзотика полнейшая! Особенно если учесть, что всё это происходило в разгар московских морозов и метелей. На дворе-то стоял февраль. Пожалуй, за всё время моих многочисленных "челноков" такой вот классной командировки больше не случалось.

На второй день после обеда я, только что из воды, полностью расслабившись, лежал и высыхал на уютном лежаке с высокой спинкой в тени большого зонтика. Неожиданно ко мне подошёл командир. Он притащил с собой другой лежак и поставил рядом.

- Не помешаю, курсант?

- Да ради Бога!

Командир пристроился тоже в теньке, закурил и заговорил:

- Вопрос к тебе есть. У меня сын на будущий год школу заканчивает. Естественно, остро стоит вопрос, куда пойти дальше учиться. И я, вот, думаю, может, в ваш ВИИЯ попробовать? Ты как считаешь, шансы есть?

- Трудно сказать. У нас конкурс очень большой, обычно человек тридцать на место, иногда больше. К тому же… - я замялся, не зная, как ему объяснить специфику приёма в наш вуз. – Там, понимаете, большое значение имеют родители, родственники…

- Да это я в курсе, институт непростой. Кое-какие связи у меня есть, конечно… Ох, не знаю… Слушай, а ты сам-то, как туда поступил?

- Ну, это длинная история.

- Вот и расскажи. Всё равно делать нечего, а до ужина ещё больше двух часов. Давай, давай, поведай, курсант, мне, правда, интересно.

Я подумал немного и стал рассказывать…

КАК Я ПОСТУПАЛ В ВИИЯ

Начал я свою историю издалека. В начале лета 1969 года закончил десятый класс московской спецшколы номер 14, на вывеске перед входом в которую красовалась надпись: "С преподаванием ряда предметов на английском языке" (изучение английского начиналось с третьего класса). Нужно было куда-то поступать, иначе в следующий весенний призыв загремлю в армию. Самому мне не очень-то и хотелось опять учиться, но семья настаивала, да и перспектива выполнения "почётной обязанности каждого советского человека", то есть службы в рядах прославленной нашей армии, как-то не очень радовала.

Школу я закончил не то, чтобы очень хорошо, но и не плохо. Лучше всего ситуация складывалась с гуманитарными предметами. Среди немногочисленных высших баллов были пятёрки по русскому, литературе и английскому. Соответственно и вуз я стал выбирать с учётом этого момента, то есть такой, где язык являлся одним из профилирующих предметов. Первым на очереди оказался жутко модный по тем временам МГИМО. Там как раз вновь открыли юридический факультет, который существовал раньше, но потом много лет по каким-то причинам был закрыт. Моя тётушка, папина сестра, которая сама когда-то очень давно закончила именно такой факультет и именно в МГИМО, настойчиво уговаривала меня идти туда.

Я собрал в папочку необходимые документы и поехал сдавать их в недавно отстроенное здание института недалеко от Смоленской площади, рядом с метро-мостом. Здесь меня ждали первые трудности. У наглухо закрытых входных дверей стояла большая толпа потенциальных абитуриентов, которые ждали своей очереди, чтобы проникнуть внутрь. Установившийся уже до меня порядок действий был примерно такой. Минут пять – десять после очередного открытия дверей толпа плотно блокировала вход. Потом наступал период расслабления. Народ отходил покурить, ещё куда-нибудь, а у дверей оставалась дежурить небольшая стайка самых оголтелых, в основном девчонок, человек пять. Проходило минут сорок, и народ опять начинал собираться у входа. Через некоторое время открывалась дверь, кто-то выходил на улицу, и внутрь с боем просачивались три - четыре очередных счастливчика. Затем цикл повторялся.

Ничего подобного я, конечно, не ожидал. Но деваться было некуда. Слился с толпой, познакомился с людьми и стал, как и все, дожидаться своего звёздного часа. Так продолжалось четыре(!) дня, с утра до вечера. Но пришёл и мой черёд. Оказавшись непосредственно у раскрывшейся на несколько мгновений двери и оттолкнув нескольких настойчивых ребят, я, наконец, проник в здание. Документы принимали в нескольких комнатах на втором этаже. Я подошёл к столу, за которым сидела симпатичная женщина средних лет. С выражением бесконечной усталости на лице она взяла у меня папку с документами и кивнула на стоявший напротив стул. Я сел и стал внимательно следить за её действиями. Минуты три она просматривала документы, потом подняла глаза поверх модных очков и задушевно спросила:

- Ну, и куда же мы с такими отметками собрались?

В аттестате у меня действительно неприглядно маячили три тройки по всяким математикам-химиям. Я намекнул ей, что, мол, это ж непрофилирующие предметы. А по русскому и английскому-то пятёрки.

Женщина покачала головой и, тяжело вздохнув, разъяснила мне, неопытному и несмышлёному, что у них тут каждая мелочь учитывается.

- Ну, а родители у вас кто?

Немножко оторопев от такого прямого вопроса, я ответил, что и папа и мама инженеры.

Она опять вздохнула и покачала головой. Потом сняла очки, внимательно на меня посмотрела и сообщила:

- У нас здесь вообще-то в первую очередь конкурс родителей. Так что я вам, молодой человек, не советую даже и пробовать. Только время потеряете. А так сможете куда-то ещё документы подать. К тому же и аттестат у вас далёк от идеального. Я, конечно, могу формально документы принять. Но только формально, вы меня понимаете? Так что, до свидания.

Сражённый такой прямолинейностью и внутренне громко возмущаясь заведёнными здесь явно дискриминационными порядками, я вышел из здания, постаравшись пошире открыть входную дверь и дать возможность проникнуть внутрь хоть нескольким, ещё пребывающим в иллюзиях претендентам.

Так закончилась моя эпопея с МГИМО. Но был ещё только июнь. А во многих вузах вступительные экзамены начинались в июле. Следующим на очереди, опять же по настойчивым рекомендациям тётушки, был юридический факультет МГУ.

Там со сдачей документов всё получилось. На экзаменах мне поставили две пятёрки и ещё две четвёрки за сочинение и по истории. Но восемнадцати баллов оказалось недостаточно, конкурс был очень большой, и я не прошёл, не хватило одного балла. Поскольку сдавать документы ещё куда-то было уже поздно, моя тётушка, обладавшая жёстким мужским характером, стала настойчиво выяснять, почему мне поставили две четвёрки. И выяснила (обнаружилось, что соседка из квартиры напротив работала секретарём как раз на юрфаке МГУ). Оказывается, в сочинении я пропустил одну(!) запятую, и именно за это оценка снизилась на целый балл. Поразмыслив (и, видимо, посоветовавшись с соседкой), тётушка решила сделать основной упор в своей нелёгкой борьбе, как это ни странно, на историю. И она добилась-таки своего! Мне назначили переэкзаменовку через две недели. Естественно, ничего, кроме истории, я за эти две недели не видел, не слышал и не читал. Наконец, настал день экзамена.

Конечно, я сильно волновался, но в душе чётко понимал, что шансов повысить свою четвёрку до пятёрки практически никаких. Ведь поставив мне более высокую оценку, преподаватель фактически признал бы, что его коллега, а может быть и друг, кто их там знает, был неправ.

Педагог долго гонял меня по просторам исторических событий. Причём вопросов было совсем не три, как на официальном экзамене, а гораздо больше. В итоге, когда я запнулся на какой-то татаро-монгольской дате, он развёл руками и пристально посмотрел поверх очков, причём не на меня, а на непонятно на каких основаниях "допущенную" к моему экзамену и сидевшую рядом тётушку, безошибочно угадав, кто в нашей команде главный, и перед кем он должен типа отчитаться. Вот так бесславно всё закончилось и с поступлением в МГУ.

Больше в то лето вариантов не просматривалось. Технические вузы, где можно было сдавать в августе, отпадали по определению (в связи с полнейшим отсутствием у меня каких бы то ни было нужных способностей или хотя бы наклонностей). А экзамены в тех учебных заведениях, куда я в принципе мог бы поступать, закончились, и процесс, хочешь, не хочешь, переносился на следующее лето. Чтобы я вообще мог пытаться хоть куда-то сдавать на будущий год, предстояло ещё как-то отмазаться от весеннего призыва, решить вопрос с отсрочкой в военкомате. Но до этого было ещё далеко. А пока, чтобы я не болтался год без дела, всё та же моя тётушка пристроила меня к себе на работу. Это, достаточно престижное в то время учреждение Министерства внешней торговли СССР, называлось Всесоюзный научно-исследовательский конъюнктурный институт, сокращённо ВНИКИ. Согласно названию, сотрудники занимались научной работой, главным образом, изучением зарубежных рынков для различных торгово-экономических структур Министерства.

Я тогда к научной работе был ещё совершенно не готов (в институт принимались люди с высшим образованием, каковое у меня отсутствовало), поэтому взяли меня на скромную должность курьера в редакцию "Бюллетеня иностранной коммерческой информации", сокращённо - БИКИ. Эта газета, хорошо известная в определённых экономических кругах, выпускалась на отличной финской бумаге в московской типографии "Известия", что на площади Пушкина. Совсем рядом, за углом, на улице Малая Дмитровка (на углу с Настасьинским переулком), в старинном здании прямо напротив театра Ленком находилась корректорская, где сидели несколько редакторов и вылавливали всякие ошибки и опечатки в уже свёрстанном номере газеты. Персональные компьютеры тогда ещё даже и не планировались, использовалась примитивная, но зато проверенная десятилетиями и несколькими поколениями сотрудников технология: все тексты писались сначала от руки, затем отдавались в машинописное бюро (машбюро), а потом уже с напечатанного набирались в типографии. Корректорская располагалась, по сути, на чердаке. Нужно было подняться на лифте до последнего этажа, а оттуда ещё пару пролётов по узкой крутой лестнице.

Моя несложная задача заключалась в том, чтобы поправленные корректором гранки отнести в типографию, а затем их же, с внесенными в набор исправлениями принести назад в корректорскую. И так целый день. Переходы занимали минут десять где-то раз в два часа, а всё остальное время я просто сидел и ждал. Ну, и, естественно, читал. За почти год этой замечательной работы перечитал всего Тургенева, Лермонтова и многих других классиков. Практически всё то, что в школе, когда изучали данного автора, промахивал, что называется "наискосок". Причём брал просто собрание сочинений и читал всё подряд. В итоге осилил даже "Войну и мир". Не говоря уже о современных авторах типа Стругацких.

Конечно, в течение всего этого года опять активно обсуждался вопрос, куда же мне поступать летом. В итоге кто-то из родственников всуе упомянул ВИИЯ. Это было то, что надо, особенно с учетом фактора весеннего призыва в армию. Поскольку вуз военный, то и получить в военкомате отсрочку для сдачи экзаменов было бы легче. Всё-таки удивительно, как вот такие, казалось бы, второстепенные факторы, часто определяют судьбу человека.

Отсрочку мне действительно дали без особых проблем, и я пошёл сдавать экзамены в ВИИЯ. Если быть до конца честным, определённую помощь в этом процессе оказал мне дед, Алексей Иванович, который в ту пору работал в Политуправлении армии в звании генерал-полковника (прошёл всю войну, кавалер четырёх(!) орденов Боевого Красного Знамени, Ордена Ленина и многих других наград). Но, опять же справедливости ради, помощь заключалась в двух телефонных звонках руководству нашего института. Первый раз звонил сам дед с просьбой принять у меня документы. Точно не знаю, но, видимо, ситуация была примерно такой же, как в МГИМО, то есть тоже что-то типа "конкурса родителей". Второй звонок, уже после окончания вступительных экзаменов, был не от него, а, по его просьбе, из Главного управления кадров. И касался он распределения языков. Думаю, что именно благодаря этому звонку я и получил первый английский.

В своё оправдание могу сказать, что экзамены я сдавал совершенно самостоятельно, без какого-либо постороннего содействия. Да и в дальнейшей учёбе абсолютно никаких поблажек в связи с "фактором деда" не было. Кто-то может возразить, мол, ну, конечно, поступил-то, небось, только благодаря дедовым звонкам, и, естественно, экзаменаторы делали на это скидку. Нет, никто никаких скидок не делал. И объясняется эта уверенность тем, что мой такой родственный блат был совсем не высшего уровня. Со мной вместе поступали ребята, у которых папы-мамы, дяди-тёти были гораздо круче. И всё-таки часть даже таких абитуриентов не прошла по баллам.

Сдача вступительных экзаменов проходила нормально, безо всяких эксцессов и неожиданностей. Я получил две пятёрки и четвёрку, оставался последний экзамен – английский. И тут случилось большое собрание, куда пригласили всех абитуриентов. Выступал перед нами сам Дед – начальник института генерал-полковник Андреев. У меня сложилось чёткое ощущение, что целью его достаточно долгой речи было запугать контингент и, таким образом, провести дополнительное отсеивание тех, кто ещё сомневался, в правильный ли вуз он поступает. Во всяком случае, на меня это произвело именно такое впечатление. Врезались в память слова Деда, произнесённые с какой-то особенно суровой интонацией: "Мы будем делать из вас арабов, но наших советских арабов, евреев, но наших советских евреев, китайцев, но наших советских китайцев!". Перспектива стать хоть и советским, но арабом или китайцем меня совсем не обрадовала. Но ещё больше напугало словосочетание "мы будем делать из вас". В этой фразе чувствовалась какая-то мощная угроза свободе и самостоятельности. Ну, никак мне не хотелось, чтобы из меня что-то делали.

Придя в тот день домой, я твёрдо заявил, что последний экзамен сдавать не пойду. Это был английский, где я чувствовал себя очень уверенно и рассчитывал, конечно, на пятёрку. А пятёрка в данном случае означала, что я набираю девятнадцать баллов, и это, практически вне всяких сомнений, обеспечивало поступление. Однако, мой внезапный бунт против будущего насилия над личностью и все попытки защитить свою свободу и независимость успехом не увенчались: превосходящие силы родни их сурово подавили. До меня тогда дошло, что учиться отстаивать свою точку зрения нужно было гораздо раньше, задолго до вступительных экзаменов в ВИИЯ…

Сдавать последний экзамен я, конечно, пошёл. И, действительно, сдал его на пять. После того, как я успешно и без особого труда ответил на все вопросы по билету, милая молоденькая преподавательница очень удачно спросила, какая мне нравится литература. В то время, после выхода потрясающего фильма "Гамлет" с Иннокентием Смоктуновским в главной роли, я очень увлекался Шекспиром. Естественно, ответил, что люблю Шекспира. В развитие темы прочитал знаменитый монолог Гамлета "Быть или не быть…", причём не просто на английском, а на старом английском, как в подлиннике у автора. Девушка прямо покраснела от удовольствия и натурально стала меня благодарить. А в итоге с каким-то даже пафосом заявила: "Ну, конечно, отлично!".

Так я поступил в ВИИЯ.

И начались суровые армейские будни. Нас посадили "на казарменное положение", и пару дней мы ждали решения о том, какой кому дадут язык. После этого все вновь поступившие уехали в учебный лагерь, а нас, человек пять с первым английским, уже не помню, по какой причине, оставили в казарме института, где мы занимались всякими хозяйственными делами и ходили в бесконечные наряды на кухню. Так продолжалось почти неделю, после чего и мы тоже оказались вместе со всеми в лагере под Москвой, недалеко от Звёздного городка…

ЛАГЕРНАЯ ЖИЗНЬ

Странные сейчас уже возникают чувства по поводу нашего летнего лагеря ВИИЯ, куда ездили все курсанты перед первым курсом и после окончания каждого следующего, в последний раз – после третьего. Там бывало сложно, особенно в первый раз, сразу после поступления в институт, перед началом занятий, когда никто из нас, за исключением тех, кто поступил из армии, совершенно не был готов к армейской жизни. Но, несмотря ни на что, остались и очень хорошие, я бы даже сказал, романтические воспоминания. Всё-таки вокруг замечательная подмосковная природа, места очень живописные, река Клязьма совсем недалеко.

Когда-то это был летний лагерь Московского суворовского училища, и располагался он в Подмосковье, в Щелковском районе, рядом с посёлком Свердловский, совсем недалеко от знаменитого Звёздного городка. И, кстати, оттуда, как я впоследствии узнал, было всего несколько километров до того аэродрома, с которого мы потом летали бортпереводчиками.

Жили мы в больших палатках, каждая рассчитана на одну языковую группу. Палатки эти были, можно сказать, стационарные: по периметру надстройка из деревянных досок высотой сантиметров пятьдесят, а уже сверху натянут брезент.

Подъём в лагере объявлялся в шесть утра. После чего проводилась зарядка, нужно было бежать кросс, километров пять или семь. Естественно, невыспавшийся курсантский организм всеми своими фибрами противился и этой зарядке и кроссу. Но порядок был неумолим. Освободить от этих утренних мучений могло только одно обстоятельство: дождь. Большинство курсантов, как правило, просыпалось за несколько минут до команды "Подъём!". В те дни, когда утром шёл дождь, все, как один лежали и с надеждой прислушивались к стуку капель по брезентовой крыше. И вот, что интересно: процентах в девяноста всех случаев дождь прекращался буквально за несколько минут до подъёма. Как объяснить этот феномен? Не знаю…

Распорядок дня был достаточно жёстким, собственно, как и в Москве, в институте. После завтрака обычно три учебных пары. Особенно запомнились занятия по тактике, когда в течение четырёх, а то и шести часов нужно было стоять на жаре и слушать преподавателя из "дубовой рощи" (так у нас именовалась кафедра оперативно-тактической подготовки). В небольших перерывах между такими лекциями на природе ("пленэр", можно сказать!) курсанты бегом неслись к расположенной неподалёку колонке и обливались водой с головы до ног прямо во всём обмундировании, которое потом, после перерыва полностью высыхало на солнце за несколько минут.

Правда, нужно отдать должное и представителям "дубовой рощи". Одетые, как и мы в полевую, только офицерскую, форму, преподаватели, в основном в звании подполковника или полковника, многие из них прошли войну, точно также отстаивали эти несколько часов под палящим солнцем или проливным дождём. Лишь иногда отходили в тень ближайших деревьев, чтобы хоть ненадолго спрятаться от тех или иных природных явлений.

Вечером, как положено, самоподготовка. Ну, и уж, конечно, всё это одновременно с уборкой территории, нарядами на кухню, караулом и дальше по списку.

В общем, в лагере, как говорится, "служба мёдом не казалась". Скорее наоборот. За день мы так выматывались, что едва добирались до своих палаток и тут же засыпали. Вдобавок ко всему остальному, того, чем нас кормили, молодому, развивающемуся курсантскому организму катастрофически не хватало, есть хотелось постоянно. Ходили на кухню, выпрашивали хлебушка или ещё чего. Иногда сердобольные женщины из общепита чем-то подкармливали, но общую проблему это не решало.

Где-то в середине этой нашей самой первой учебной смены в лагере начальство устроило "родительский день". Прямо как в нормальных гражданских пионерских лагерях. Конечно, понаехало родственников, причём все с кошёлками, забитыми продуктами. Большую часть того, что привезли, курсанты умолотили тут же, под изумлённые и сочувствующие взгляды родных и близких. А остальное растащилось по палаткам и припрятолось до голодного дня.

К моему другу Герке С. родственники по какой-то причине приехать не смогли. А ко мне прибыла, конечно, моя любимая тётушка и привезла с собой пару сумок, в основном с фруктами (питаться-то нужно правильно!). Я хорошо запомнил её изумление, когда Герка, оголодавший, как и все, целиком засовывал в рот грушу и вынимал потом только несъедобную палочку. Он и сам фрукт пережёвывал не особенно тщательно, тут же протягивая руку к какому-то очередному плоду.

Уж не знаю, кто наших родственников надоумил, но только после этого родительского дня в лагере оказалось большое количество банок со сгущённым молоком. Эти банки были рассованы по углам в каждой палатке. Кто-то берёг свою заветную сгущёнку "до худших времён", кто-то не мог удержаться и поглощал всё сразу. Так или иначе, сгущёнка считалась особым лакомством и к тому же служила своеобразной валютой - для обмена на что-нибудь полезное. Например, за сгущёнку можно было договориться с менее счастливым курсантом, не обладавшим заветными банками, чтобы он выполнил какую-нибудь порученную именно тебе, не очень приятную работу и тому подобное. Другими словами, банка сгущёнки котировалась в лагере примерно также, как бутылка водки на гражданке, которая, как известно, представляет собой "всемирный эквивалент" наряду с деньгами.

На всяких прогулках строем в лагере пользовалась популярностью следующая песня, которая громко пелась на марше на мотив легендарной "Славянки":

Отгремела весенняя сессия,

Нам в поход собираться пора.

Что ж вы, милые, стали невеселы,

Провожая ребят в лагеря?

И не зря изучали мы тактику,

Чтобы завтра в смертельном бою

Доказать всем курсантскую практику,

Защищая отчизну свою!

Прощай, любимый край,

Труба зовёт в поход,

Смотри не забывай

Наш боевой курсантский взвод.

"Прощай" не говори,

Напрасно слёз не лей,

А лучше обними, да поцелуй,

Когда придём из лагерей!

Недалеко от лагерного забора, со стороны "воли", располагался небольшой бассейн, в основном, естественно, для местных жителей. Метров тридцать в длину, с тремя дорожками, разделёнными натянутыми веревками, на которые были насажены кружки из пенопласта, чтобы веревки не тонули. Вдоль одной из боковых сторон стоял небольшой навес, выкрашенный в синюю краску, а под ним что-то вроде трибун, с длинными скамейками. Вокруг всего бассейна были устроены деревянные мостки из струганных досок, краска которых совершенно выцвела от времени, солнца и дождей. У курсантов это сооружение называлось "купальня", и там находился один из постов караула. Безусловно, самый приятный из всех. И не только в связи с тем, что рядом с водой не так сильно ощущалась жара, но и потому, что сюда приходили купаться местные представительницы прекрасного пола. Особенно часто появлялась невысокая белокурая девчонка, симпатичная, с хорошей фигурой и без комплексов в общении.

Звали её то ли Лиза, то ли Лера, а, может, и Вика, точно уже не помню. Но не суть. Было совершенно очевидно, что ей нравилось мучить несчастных курсантов, которые в течение последних полутора месяцев девушек не видели вообще никаких, и соответственно эта Лиза-Лера котировалась где-то на уровне Софи Лорен или Милен Демонжо.

Обычно, придя в купальню, она с жеманной улыбкой здоровалась с очередным очумевшим от такого явления курсантом, который нёс службу, естественно, в полном обмундировании, в пилотке, сапогах и с автоматом на плече. Потом не спеша расстилала на мостках большое махровое полотенце, элегантно снимала через голову лёгкое светлое платье и в одном купальнике укладывалась на это самое полотенце, закрывала глаза и минут двадцать лежала, практически не шевелясь. Курсант, как кот вокруг сметаны, ходил рядом, не сводя глаз с белокурой красотки.

Окончательно согревшись и разомлев на солнышке, девчонка осторожно спускалась в воду и начинала плавать по дорожке бассейна туда и обратно. При этом она умудрялась непринуждённо общаться с часовым курсантом, ходившим за ней по мосткам. Разговаривать с посторонними на посту в карауле, конечно, не полагалось. Но разве возможно было в такой ситуации соблюдать требования устава?! И где, интересно, в Уставе караульной службы конкретно написано о том, что часовому нельзя разговаривать с девчонкой, плавающей в бассейне около подмосковного посёлка Свердловский?

Не один курсант рассказывал о своих близких отношениях с этой Лизой-Лерой, приписывая себе всякие мужские доблести. Мол, там, на купальне случилась большая любовь, и они с ней даже целовались(!). Лично я в этом сильно сомневаюсь. Мне тоже случалось несколько раз стоять в карауле на этом посту и общаться с девочкой. Но то ли я ей не понравился, то ли был слишком робок (а робости у меня в то время действительно хватало), но только дальше ничего не значащих разговоров никуда у нас ничего не заходило. Хотя дело, я думаю, совсем не во мне. Просто девчонка была себе на уме и никого к себе близко не подпускала. А видимая доступность ограничивалась исключительно разговорами, да кокетливыми взглядами. Понятно, лето, каникулы, хочется каких-то новых впечатлений, новых знакомств. Но не более.

Правда, несмотря на отсутствие каких-то серьёзных отношений с кем-то из курсантов, а, может, как раз именно потому, что ничего серьёзного у неё ни с кем и не было, девочка эта по-настоящему вносила романтику в наши суровые будни. Некоторые девушки обладают такой удивительной особенностью: быть одновременно и ничьей и общей боевой подругой…

ВОСТОК-ЗАПАД. САМОХОДЫ

В первой половине 70-х годов в ВИИЯ было два основных факультета: Восточный (факультет восточных языков) и Западный (соответственно, факультет западных, европейских языков), в просторечии – Восток и Запад. Был ещё факультет, называвшийся "специальным" или "факультетом спецпропаганды", плюс какой-то "заочный". Мы знали, что там учились офицеры, и из них готовили политработников и кого-то ещё. Но этим информация и ограничивалась. Подробностей никто толком не знал, да они особо и не волновали. Ну, есть какой-то специальный "офицерский корпус", нам-то что до этого?

По количеству курсантов Восток был примерно в три раза больше Запада. Наш западный факультет состоял из трёх учебных групп (по-военному – взводов) примерно по тридцать человек, и каждая делилась на три языковые группы, соответственно, в среднем человек по десять. Учебными и языковыми группами командовали сержанты, в основном из числа тех, кто пришёл в институт из армии. Начальником факультета был майор, которому потом присвоили звание подполковника, а помогал ему во всех практических вопросах старшина курса Коля М.

С архитектурной точки зрения, основу института составляли два старинных двухэтажных здания из красного кирпича. Построены они были, по некоторым данным, ещё в начале девятнадцатого века. Каждое из этих двух одинаковых строений представляло собой лежащую на боку букву "П", основанием друг к другу. Если смотреть на институт с Волочаевской улицы, в правой букве "П" располагались казармы Востока, в левой – нашего Запада, плюс ещё старый клуб, кухня и столовая. Опять же со стороны Волочаевской между этими зданиями стоял выкрашенный в зелёную краску забор, состоявший из металлических прутьев на расстоянии сантиметров двадцати друг от друга, которые наверху, на высоте больше двух метров, заканчивались остриём, по форме похожим на верхний конец полкового знамени.

Внутри между двумя корпусами располагался большой плац, где проводились занятия по строевой подготовке, а также обязательные "вечерние прогулки" строем и с песней. Много чего происходило на этом плацу. Вплоть до того, что однажды по нему от забора к казарме полз пьяный в ноль сын знаменитого военного лётчика, тем самым "повторив подвиг отца" (как шутили курсанты). Опять же много всяких случаев было и с забором, на верхних кольях которого то и дело повисали ходившие в самоволку (по нашему – "самоход") несчастные курсанты, зацепившись за остриё, кто штанами, кто ремнём, кто ещё чем. Доходило дело и до натуральных ранений. Естественно, всякие такие случаи имели место не тогда, когда трезвый курсант, ловко преодолев забор, сваливал на волю, а как раз на обратном пути в "альма матер". Сознание, как правило, уже было сильно замутнено принятым "на грудь", координация движений и ориентация в пространстве нарушались. А преодолению препятствий в нетрезвом виде нас на уроках по физподготовке почему-то не обучали.

Конечно, основную часть времени – и на занятиях, и на самоподготовке, и в увольнениях – мы проводили с курсантами своего курса, главным образом, своей же группы. Но, в отличие от людей со спецфакультета, с которыми мы практически и не общались, и с ребятами с Востока тоже складывались очень неплохие отношения. По сути, разделяли нас только изучаемые языки и те сложности, которые с этим связаны. Мой близкий приятель с Востока, Женька З. изучал арабский язык. Помню, на первом курсе, когда ставилась фонетика, Женька показывал мне, как он учит какой-то диковинный арабский звук, который в речи надо резко обрывать. Он произносил этот звук, похожий на наш "х", и при этом ударял себя ребром ладони по горлу, чтобы научиться в нужный момент его прерывать. Конечно, к ребятам, изучавшим такие сложные для русского человека языки, "западный" народ относился с пониманием и сочувствием.

А все остальные "тяготы и невзгоды" совершенно ничем не отличались. Те же наряды, караулы, те же проблемы с увольнениями, да и остальные предметы изучения - всё общее. Делить было нечего, поэтому дружили и помогали друг другу.

Осенью 1972 года ребята с Востока придумали одну штуковину, которой пользовалось, наверное, пол-института. Дело в том, что торцевая часть корпуса Востока выходила в глухой проулок, перпендикулярный Волочаевской улице. На первом, а, вернее, даже полуподвальном этаже располагались классы, где "восточные" курсанты занимались самоподготовкой. Небольшие окна с соответствующими решётками, которые выходили как раз в этот самый проулок, находились где-то на уровне головы. Так вот, какие-то местные умельцы в одном из таких классов умудрились выломать оконную решётку. Причём сделали это очень аккуратно: когда надо, решётка просто снималась, а потом водружалась на место. Никаких следов её перемещения не оставалось. Это окно, получившее название "торпеда", активно использовалось для ухода в самоволку. И не только ребятами с Востока; "торпеда" по первой же просьбе гостеприимно уступалась и нам, курсантам с Запада. Сколько раз я сам прибегал к возможностям "торпеды" – и не сосчитать!

Вообще эта "торпеда" связана у меня с очень романтическими воспоминаниями. Так случилось, что именно в том классе, где она находилась, я общался со своей будущей женой, проникшей внутрь с помощью этого же гениального курсантского изобретения. И именно там признался ей в любви, и именно там, сидя вплотную друг к другу на столе для самоподготовки, мы с ней решили жениться. Разве такое забудешь?

Недостатком было то, что пользоваться этой системой можно было только в течение дня. Ночью все классы, естественно запирались. Поэтому единственной возможностью уйти за пределы института вечером был путь через остроконечный забор. И вот здесь курсант чётко понимал, как всё-таки важна физподготовка.

(Ассоциации…

А полезные в жизни физкультурные навыки, не подозревая, конечно, как именно они применялись курсантами на практике, в нас воспитывал преподаватель по физической культуре – легендарный советский футболист, правый защитник ЦСКА и сборной СССР Владимир Пономарёв. Тогда ещё советский футбол был на высоте: в 1966 году сборная СССР (а вместе с ней и наш Володя Пономарёв) заняла четвёртое(!) место на чемпионате мира. Володя, а, вернее, конечно, Владимир Алексеевич, запомнился на редкость обаятельным, в общем-то, совсем еще молодым мужиком, всего-то лет на десять старше нас. И тот факт, что такой кумир миллионов советских футбольных болельщиков, который по каким-то своим, не известным нам тогда причинам, ушел из ЦСКА и вообще из футбола, был нашим преподавателем, вселял определённую гордость. Хотя, справедливости ради, надо отметить, что преподаватель он был суровый. Ну, наверное, без жёсткого характера и в сборную огромной страны не попасть…)

С учётом фактора "любимой девушки" я старался и вести себя нормально, да и учиться тоже. Просто для того, чтобы не давать начальству поводов не отпускать меня домой, и чтобы ходить в увольнения и видеться с ней хотя бы в выходные дни.

(Ассоциации

Процесс оформления курсанта в увольнение в ВИИЯ был упрощён до предела. Просто выдавался фирменный институтский пропуск в красных корочках со звездой на обложке и надписью "Пропуск". Очень похожий на удостоверение сотрудника какой-нибудь спецслужбы. Внутри была вклеена фотография с указанием фамилии и написано: "Курсант Военного института". Этот пропуск было положено показывать на КПП института при уходе в увольнение и возвращении из него. Он же, в качестве увольнительного документа, предъявлялся военным патрулям, которых в то время на улицах Москвы было довольно много. Кстати, сплошь и рядом, такие патрули о существовании ВИИЯ не ведали, требовали предъявления стандартного документа, принятого во всей Советской Армии, и своими разбирательствами отнимали у нас золотое увольнительное время. Но, естественно, курсанты находили пропускам и всякие другие применения, явно не предусмотренные уставом.

Вспоминается случай, когда мы с моим тогдашним дружком Серёгой Л., будучи в увольнении, собирались на какую-то вечеринку. Переодевшись в гражданку, зашли в большой гастроном в высотке на Площади Восстания. Пробили в кассе чек за три бутылки водки и подошли к прилавку.

Нужно сказать, что в то время Серёга выглядел очень молодо, ему никак нельзя было дать его двадцать один год. Ну, максимум шестнадцать. Подошла наша очередь в винный отдел. Серёга протягивает чек продавщице, совершенно типичной для сферы торговли полной даме с крашенными светлыми волосами. Она смотрит на чек и с видом врача, беседующего с тяжело душевно больным, заявляет:

- Мальчик, тебе лет-то сколько? Водку я тебе отпустить не могу, не дорос ещё.

Меня начинает колотить хохот. Стою рядом, еле сдерживаюсь, но молчу, как партизан, жду, чего будет. Продавщица возвращает Серёге чек и, потеряв к нему всякий интерес, поворачивается к очереди: "Следующий!".

Сергей, не говоря ни слова, достаёт из заднего кармана джинсов свой институтский пропуск и суёт ей под нос. Это надо было видеть! Какое-то время бедная женщина рассматривала диковинный документ. Рупь за сто, она в жизни ничего подобного не видела и, естественно, что такое "Военный институт" вообще не имела никакого понятия (как, впрочем, и подавляющая часть населения Союза, включая и военных; ВИИЯ не значился ни в каких списках учебных заведений). Конечно, кто ж его знает, что это за курсант такой. Может, КГБ или ещё что похуже (хотя, куда уж хуже-то?) При этом цвет лица у неё поменялся от обычного упитанно-розоватого до пунцово-красного. Сменилось и выражение – от нахально-самоуверенного до растерянно-заискивающего.

- Ой, так вам, чего, водочки? – задушевно произнесла продавщица, с обворожительной улыбочкой возвращая Серёге пропуск. Быстро выдала наши три бутылки и, не переставая счастливо улыбаться, помахала рукой на прощанье: "Заходите ещё!"…)

Но увольнений раз в неделю, конечно, никак не хватало; проблему можно было решить только с помощью самоходов. К зиме 1972 года желание видеться с девушкой как можно чаще стало просто непреодолимым, вот и бегал к ней постоянно, конечно, по ночам, днём-то занятия, все на виду, никак не убежишь. Обычно уход осуществлялся в небольшой промежуток времени после ночной проверки и до отбоя, когда никто ни на кого внимания не обращал, и уж точно никто ни за кем не следил. Все были заняты приготовлением ко сну, по коридору взад и вперёд ходила толпа курсантов в майках, кто-то что-то оживлённо обсуждал, кто-то выходил покурить перед отбоем. Складывалась общая неразбериха, в которой можно было легко просочиться на улицу и свалить в самоход. Чем я и пользовался. Впрочем, не только я.

В этот самый период со мной произошёл интересный случай, который врезался в память на всю жизнь. Дело было в середине декабря, на улицах уже лежал снег. Я отправился в очередной самоход к любимой девушке. Одет, естественно, был не в гражданское, а в шинель, сапоги, шапку. Перемахнув в очередной раз перед самым отбоем через высокий забор, отделявший от свободы (думаю, Володя Пономарёв смог бы заценить эту, отработанную до мелочей технику!), я быстрым шагом направился вниз по Волочаевской улице в сторону Яузы. По дороге заглянул в ворота нашего гаража, располагавшегося на этой же улице буквально в ста метрах от казарм. Там был один из постов институтского караула, и этой ночью на нём нёс охрану мой близкий друг из нашей учебной группы Андрюша К.

(Ассоциации

В связи с этим постом в гараже вспомнился забавный эпизод. Был в нашей учебной группе один неприятный тип, которого тоже звали Андреем, Андреем А. Никто его не любил, и было за что, но не суть. Раз коллектив человека не любит, значит, нужно эту нелюбовь как-то проявлять. Естественно, парень был предметом постоянных насмешек, издёвок и розыгрышей. Может, оно и негуманно, но армия – штука суровая. Либо ты дружишь с коллективом, либо коллектив дружит против тебя.

В общем, решили мы над ним в очередной раз подшутить.

Наша группа заступила в караул. Кого-то в тот раз не хватало, и для усиления нам придали Андрея А. Я дежурил до двенадцати ночи и как раз на посту в гараже, а после меня в ночную смену до четырёх утра туда же заступал этот наш нелюбимый приятель. В принципе "караулить" здесь мне нравилось. Гараж состоял из нескольких деревянных и металлических одноэтажных зданий, выкрашенных, как и положено, в зелёный цвет. Всё пространство между ними было покрыто идеально ровным асфальтом. На всём этом участке (уж и не знаю, почему, наверное, начальник был строгий) всегда царила идеальная чистота: никакого мусора, грязи, всё ухожено, вымыто, в общем – красота (картинка, почему-то очень напоминавшая мне кадры из фильмов Гайдая). Ну, и к тому же проверяющие с дежурным по институту заглядывали сюда крайне редко, тем более ночью.

На одном из строений, над большим тёмно-красным ящиком с песком висел традиционный деревянный пожарный щит с необходимым на случай какого-нибудь воспламенения инвентарём: лопатой, багром, огнетушителем, ломом, топором и, главное - с довольно вместительным ведром.

Ещё до караула мы с друзьями раздобыли где-то огромный старый будильник ещё, видимо, довоенного образца, с таким здоровенным блестящим металлическим звонком наверху в форме полусферы. Заступив на пост, я завёл этот агрегат на без десяти четыре утра (в четыре заканчивалась смена Андрея А.) и положил в ведро на пожарном щите. Предварительно провёл эксперимент: завёл будильник и отошёл в дальнюю часть двора. Через несколько минут раздался оглушительный звон; в ночной тишине, да ещё усиленный ведром эффект оказался просто потрясающим. К тому же невозможно было определить, откуда исходил этот звенящий на всю территорию гаража звук. В общем, то, что надо! В двенадцать я вернулся в караульное помещение и, ложась спать, попросил ребят разбудить, когда у Андрея А. закончится смена. Очень хотелось пронаблюдать его реакцию на "ночной звонок".

И оно того стоило. Войдя в караулку с какими-то шальными и затравленными глазами, он с неожиданной для его не совсем спортивной комплекции проворностью скинул с плеча автомат и пулей метнулся в туалет. Хорошо, что там было не занято…)

…Мы перекинулись с другом Андрюхой К. парой слов, и он, укутанный в просторный белый армейский тулуп с огромным стоячим воротником, с "калашом" на плече, выразил просто-таки недоумение:

- Удивляюсь я, как ты можешь в такой холод, ночью, вместо того, чтобы спать, бегать куда-то в самоход?!

В ответ я только вздохнул и объяснил, что это и есть любовь, и если он, не дай Бог, влюбится, то тогда только меня и поймёт.

Пожелав Андрюхе спокойной смены, я двинул дальше по улице. Цель заключалась в том, чтобы поймать такси. Дом, где жила моя будущая жена, находился не так уж и далеко, но добираться туда общественным транспортом, как говорится, "не канало". Во-вторых, время было на вес золота, каждая минута. А во-первых, такси очень существенно снижало шансы попасть в лапы шаставших по улицам ночных патрулей.

Топать пришлось почти в конец Волочаевской улицы, и там, на пересечении с крупной магистралью, я останавливаюсь на обочине и голосую. Вскоре рядом со мной притормаживает такси, в котором уже кто-то сидит. Сунув голову в пассажирское окно, я называю водителю адрес, фиксируя боковым зрением, что на заднем сиденье расположились три человека. Водитель согласно кивает, я прыгаю на сиденье рядом с ним, хлопаю дверью, и мы отъезжаем. Взгляд падает на краешек зеркала заднего вида, и спина у меня моментально холодеет. Позади меня сидят три человека в военной форме - патруль! Причём в полном составе – посередине рядовой, а по бокам старший лейтенант и сержант.

"Вот это влип!!!" – в тот момент это единственная мысль, которая громко пульсирует в голове.

- Товарищ курсант, - обращается ко мне старлей, - а увольнительная у вас есть?

- Так точно, товарищ старший лейтенант, - бодро реагирую я и в отчаянье обращаюсь к шофёру: - А покурить у вас можно?

- Кури, - кивает водитель.

Как показывает дальнейшее развитие событий, ход совершенно правильный. Я достаю из кармана пачку "Мальборо", привезённую из недавней "челночной" командировки, вынимаю сигарету и поворачиваюсь назад: - Может, кто хочет?

- Ух ты, "Мальборо"! – удивляется сержант и тут же вытаскивает сигарету. Его примеру следует лейтенант, а затем, соблюдя субординацию, и рядовой.

- Ну, а всё-таки, - опять начинает было старлей, - может, предъявите увольнительную?

- Да ладно вам, - с удовольствием закурив, машет рукой сержант. – Ну, чего к человеку пристали. А откуда такие сигареты, курсант?

Он просто спасает меня этим своим вопросом. Глубоко затянувшись, чтобы хоть как-то унять волнение, я начинаю рассказывать им сагу о сложной и полной опасностей, но имеющей свои плюсы, вот, в частности, в виде сигарет, профессии бортпереводчика.

Так в разговорах мы и доезжаем. Расплатившись с водителем и пожелав военнослужащим спокойного дежурства, я пулей вылетаю из такси и ныряю в подъезд. Здесь, остановившись и прислонясь к стене, пытаюсь отдышаться и прийти в себя. Прямо как у Штирлица: "Он понял, что сегодня был на волосок от провала"…

ДЕЛА БАННЫЕ

Особым, ни на что не похожим явлением в институте была баня. На "помойку" (она же "помывка") нас обычно водили по пятницам. Баня располагалась почти в самом конце Волочаевской улицы, в Хлебниковом переулке. Соответственно, и сам объект назывался "Хлебниковские бани".

Проходил этот священный ритуал следующим образом. Поскольку днём в бане мылись "люди", для курсантов выделялось "предутреннее" время. Подъём в пятницу объявлялся на час раньше, и одно это уже выбивало из колеи и бесило вечно невыспавшихся курсантов. Особенно гнусно баня воспринималась зимой, когда вдобавок к темноте на улице, было ещё и холодно. Весь курс строился во дворе института по учебным группам, после чего под командованием старшины мы выходили на Волочаевскую улицу и прямо по проезжей части, поскольку в столь ранний час никакой транспорт ещё не ходил, строем двигались к конечной цели. Старшина "на марше" постоянно ходил вдоль строя и предупреждал, чтобы никто не шумел и громко не разговаривал, мол "люди ещё спят". Такое определение само по себе предполагало, что курсанты к категории "люди" не относятся.

И вот, по тёмной улице, где ветер со снегом с монотонным скрипом раскачивает одиноко стоящие фонари, уныло бредёт толпа то и дело зевающих молодых парней в шинелях с курсантскими погонами. Под мышкой у каждого личные банные принадлежности (казённое чистое белье – исподняя рубаха, кальсоны и портянки – выдавалось прапорщиком, старшиной факультета, уже непосредственно в бане). В ногу, естественно, никто не шагает, и от этого и строй уже не строй, а именно толпа. В общем, зрелище душераздирающее.

В самой бане мылись далеко не все. Многие из нас были москвичами, на следующий день светило увольнение, и, естественно, мы могли спокойно и в гораздо более подходящее время помыться дома в душе. Сколько раз курсанты ныли на эту тему и обращались к начальству. Но ответ был неизменен и непререкаем: "Порядок есть порядок. Выполнять!" Всё, конец дискуссии.

Ненависть к бане вылилась в итоге в новые слова к известной песне "За того парня": "Я сегодня до зари встану. По широкому пройду плацу…" И далее, с отчаяньем: "Даже не был я знаком с парнем, прокричавшим: "Не пойду в баню!""

ВОКУ И ВСЁ ТАКОЕ

Иногда нас, ребят из ВИИЯ, путали с курсантами ВОКУ (Высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета), где готовили исключительно красных командиров. Утверждать не могу, но, насколько я знаю, блат там при приёме имел ещё большее значение, чем в нашем институте (хотя, казалось бы, куда уж больше!).

Тогда я в это вообще не вникал, а теперь, по прошествии многих лет, отчего-то задумался и пришёл к выводу, что разница между нашими учебными заведениями заключалась, видимо, вот в чём.

ВОКУ было ориентировано исключительно на армию, на военную карьеру. Туда папы-генералы пытались сдать своих детей, имея в виду, что они потом должны стать большими командирами, т.е. целью жизни у молодёжи, вернее, целью, поставленной перед молодёжью родителями, являлась служба в Советской Армии. С этой точки зрения, училище служило мощным подспорьем, таким трамплином, с помощью которого человек сразу перепрыгивал несколько ступенек в армейской иерархии и выходил на очень высокий уровень. Дальше всё уже зависело от него самого (ну, не без помощи родни, конечно).

В ВИИЯ же детей во многих случаях, что называется, пристраивали.

Тут напрашивается небольшое разъяснение. В те "застойные" годы помочь ребёнку или молодому родственнику поступить в высшее учебное заведение не считалось чем-то зазорным, стыдным. Это была общепринятая и широко распространенная практика. Вузы были классные, качество подготовки находилось на очень высоком уровне, особенно по сравнению с теми (сплошь "университетами", да "академиями"), что расплодились во множестве в последнее время. К тому же в обществе наблюдалось мощное стремление к получению "верхнего" образования, которое, действительно давало очень много. Оно, ведь, не только обеспечивало крепкие специальные знания и возможность устроиться потом на какую-нибудь высокооплачиваемую или престижную работу, но и ещё существенно повышало общий культурный уровень человека, расширяло его кругозор и, по сути, способствовало формированию высокоинтеллигентной личности. Ну, кто же не хочет, чтобы его ребёнок стал культурным и интеллигентным? Отсюда и все трудности с поступлением – часто дикий конкурс, по многу человек на место, высокий проходной балл. И это, конечно, вполне естественно: практически всем хочется, а количество мест в институтах ограничено.

Поскольку большинству подростков, только что закончивших школу, сразу идти учиться дальше было, как теперь говорят, "в лом" (конечно, хотелось же отдохнуть после десятилетнего "напряженного труда" в школе!), то проблемой поступления в вуз озадачивались именно родители. И что только они, бедные, не делали, на что только не шли, чтобы обеспечить "светлое будущее" ребёнку! Поднимали все свои связи, звонили друзьям, знакомым, родственникам, всем, кто мог хоть как-то помочь в этой очень нелёгкой борьбе. И взятки давали, конечно. Причём, взятки именно деньгами в то время были не так распространены, как сейчас. В основном они принимали форму каких-нибудь ответных услуг: помочь кого-то куда-то тоже пристроить, посодействовать поездке за рубеж, продать по дешёвке сертификаты "Берёзки", достать дефицитные товары или продовольственные продукты, отдать очередь на автомобиль, квартиру, на новую мебель, вплоть до билетов на какой-нибудь модный спектакль, куда простому смертному попасть не представлялось возможным, и т.д. и т.п., всего и не перечислить.

А сколько с этим связано самых разных семейных драм, волнений, переживаний, сердечных приступов! То есть, это действительно была серьёзная проблема, для решения которой использовались все доступные и недоступные возможности. Такова была общая система, и никто особо не возражал и не возникал по этому поводу. В основной своей массе народ просто принимал правила игры и всеми правдами и неправдами стремился добиться своего. (Кстати, это подтверждает и моя собственная история поступления в ВИИЯ, упоминавшаяся выше, с развёрнутой родственниками активностью.)

Так вот, в смысле "пристроить" наш институт был похож на любой другой, гражданский вуз; цель заключалась в том, чтобы молодой парень просто получил какое-то высшее образование со всеми вытекающими преимуществами, а там видно будет. То есть, речь шла не о том, чтобы поступивший в дальнейшем всего себя посвящал армейской жизни, а о том, чтобы, например, сын "стал человеком", чтобы привыкал к порядку, дисциплине, не вырос разгильдяем каким-нибудь, и чтобы потом, основываясь на полученном образовании и приобретённых навыках, выбился в люди. Но это совсем не обязательно должно было происходить в армейской среде.

В ВОКУ и родственники, а, соответственно, и блат были в основном по военной линии. В то время в среде наших курсантов ходил такой стишок:

У папы волосатая рука и на погонах два просвета,

Пристроил папа сына дурака в Училище Верховного совета.

В нашем же институте родня у курсантов могла оказаться вообще из любой сферы. Конечно, у многих ребят были чисто военные родители, причём самого разного калибра – от майоров до маршалов. Но многие вышли и из сугубо гражданских семей. Например, на нашем курсе учился внук Постоянного представителя СССР в ООН (по ходу дела вспомнилось, что у него была на что-то аллергия, и по неведомым нам причинам, он временами покрывался красными пятнами; где-то на третьем курсе парень заявил, что это у него "аллергия на казарму", и настаивал, чтобы его досрочно, то есть, не дожидаясь четвёртого курса, когда всех москвичей уже распускали жить по домам, перевели на "домашний режим"), сын тренера сборной по водным видам спорта, дети партийных руководителей и т.п.

Мысль эта подтверждается и тем фактом, что в 1974 году в нашем институте была организована женская группа. В данном случае решение принималось, видимо, исходя из того, что у многих советских офицеров высокого уровня в семье рождались девочки, и их тоже требовалось как-то пристраивать. Естественно, девчонки поступали в ВИИЯ совсем не для того, чтобы потом, в разгар каких-нибудь боевых действий, сидеть в окопах.

Ну, и наверняка определённую роль играл престиж нашего вуза. С точки зрения гражданского обывателя, обучаться в таком заведении было, как теперь говорят "круто".

(Кстати, в институте существовала рота обслуживания, где военнослужащие ребята проходили обычную срочную службу. Так вот, даже в эту роту попасть тоже было очень непросто, поскольку оттуда потом легче "поступалось" на учёбу в ВИИЯ.)

На улице ребята из ВОКУ ничем не отличались от курсантов ВИИЯ, например, для военных патрулей. Форма была абсолютно одинаковой: красные погоны с золотыми кантами и золотой же буквой "К" на красном, а в петлицах - общевойсковой значок в виде звезды, охваченной с двух сторон полукружьями колосьев. Но различия обозначить всё-таки требовалось, и наши ребята придумали такую шутку:

"Вопрос: Чем отличается курсант ВОКУ от курсанта ВИИЯ? Ответ: Курсант ВОКУ всегда до синевы выбрит и слегка пьян, а курсант ВИИЯ всегда до синевы пьян и слегка выбрит".

Отчасти это соответствовало действительности и говорило о том, что в ВИИЯ больше раздолбаев. Ну, что было, то было.

Наверное, в какой-то степени это связано с тем, о чём говорилось выше: многие выросли не в военной среде, и к понятию "воинская дисциплина" относились не совсем так, как требуется в армии. Не думаю, что при этом у наших ребят присутствовало чувство вседозволенности в связи с тем, что тылы прикрывали крутые родственники, которые всегда могли придти на выручку. Скорее, это было неким гусарством, бесшабашностью, разнузданностью в проявлении эмоций. Что, в общем-то, для молодых людей, пытающихся утвердиться в этой жизни, нормально. Ну, а фактор крутых родителей, наверное, придавал больше смелости в поступках, и его, конечно, со счетов сбрасывать не стоит.

И всё-таки, все эти "отклонения от армейских норм" не носили какого-то массового характера. Просто, возможно, в процентном отношении их было больше, чем в том же ВОКУ.

Вообще я считаю, что имевшее место "раздолбайство" в определенной степени можно оправдать, ведь, наша курсантская жизнь была гораздо суровее, чем у сверстников, например, из гражданских вузов. Соответственно, и расслабляться, видимо, требовалось больше. Однако какие-то экстремальные проявления буйного молодого нрава случались крайне редко. В основном они были связаны со злоупотреблением алкоголем и в худшем случае заканчивались отчислением из института с последующим путешествием в холодный и ужасный Забайкальский военный округ для "дальнейшего прохождения службы". Но случаев таких было всего несколько, по пальцам можно перечесть. И это тоже являлось экстремальным, из ряда вон выходящим наказанием. Чаще же за какие-то относительно серьёзные провинности (опять-таки связанные в основном с алкоголем) ребят отправляли на гарнизонную гауптвахту ("губу"), где максимальный срок наказания, предусмотренный Уставом внутренней службы, составлял десять суток.

К тому же, скажем так, "меньшее соответствие суровым армейским требованиям" никак не отражалось на выполняемой работе. Никогда я не слышал ни о каких случаях трусости или непрофессионализма со стороны курсантов ВИИЯ, включая бортперевод. И уж совершенно точно наши ребята проявляли никак не меньше патриотизма и мужества, чем курсанты училища Верховного Совета. Теперь уже и не вспомню, сколько наших погибших товарищей мы проводили в последний путь за время учёбы, проходя мимо стоящего на сцене институтского клуба гроба, как правило, закрытого. И погибали они, главным образом, за рубежами нашего отечества (между прочим, были среди них и бортпереводчики). Так что об отсутствии мужества у курсантов ВИИЯ говорить не приходится.

К этому хотелось бы добавить два слова о своих собственных ощущениях. В целом к курсантским "шалостям" я относился вполне спокойно, безо всякого осуждения. Но были пару дружков, которые в нетрезвом состоянии становились совсем неадекватными, а их действия непредсказуемыми. Вот это сильно напрягало и создавало, мягко говоря, дискомфорт в общении. Наверное, в каких-то случаях непредсказуемость – хорошее, интересное и полезное качество, положительно характеризующее человека, вполне могу такое себе представить. Но не в тех обстоятельствах, с которыми мы сталкивались в ВИИЯ. И в самом институте и за его пределами часто требовалась поддержка, помощь друзей. Хотелось быть уверенным, что ты можешь положиться на человека, что в сложной ситуации он тебя обязательно выручит. Но иногда получалось наоборот: нужно было следить за парнем, чтобы он чего не натворил. Ну, как можно положиться на непредсказуемого человека? Да никак. Хорошо, что это были только отдельные эпизоды, особо на нашу жизнь не влиявшие.

Сам я к числу "буйных" курсантов и злостных нарушителей армейской дисциплины точно не относился. Во-первых, как-то не чувствовал в этом особой потребности. А во-вторых, не отличался я особой смелостью (вполне возможно, это как раз "во-первых"). Бывало, конечно, что возвращался из увольнений не совсем трезвым, но никто меня, слава Богу, за это ни разу не поймал. А так, никаких особых нарушений, кроме частых "самоходов", за мной не числилось. Соответственно, сурово ни за что меня и не наказывали. За исключением одного раза. Правда, наказание было совсем не по военной линии и не за нарушение дисциплины. Как говорится, "пришла беда, откуда не ждали". Это вообще отдельная история…

"НАША ПЕРВАЯ ЖЕНА"

Летом 1972 года я познакомился со своей будущей женой Таней. Дело было в августе, как раз накануне Дня военно-воздушных сил. Меня пригласил на день рожденья друг детства Сашка Е. Первые лет десять жизни мы с ним провели практически вместе, в одной коммунальной квартире, оттуда и дружба. Таня сама именинника не знала, пришла туда с подружкой, которая каким-то боком была знакома с Сашкой. Там и познакомились, и я как-то сразу запал на девушку. В общем, случилась у меня любовь с первого взгляда.

Но всем известно, что любви в чистом виде, без каких-то трудностей и вопросов, требующих решения, к сожалению, не бывает. Возникла, например, проблема, как почаще видеться. Я пытался решать её с помощью "самоходов". А Таня, в свою очередь, старалась как можно чаще приезжать к институту (хотя на тот момент она тоже училась в вузе, и со временем у неё было напряжённо). Причем именно "к" институту, на территорию её никто бы не пустил, это же воинская часть, как ни крути. И вот, в заранее оговоренное время я подходил к забору, к тому, что выходил на Волочаевскую улицу, а Таня подъезжала туда же на трамвае. (Сейчас, насколько я знаю, на месте этих зелёных стальных прутьев, через которые можно было даже целоваться, стоит глухой забор. Как теперь курсанты с девушками общаются, ума не приложу!)

Причём ждал Таню не только я, но и мои ближайшие друзья-курсанты из нашей языковой группы. Причина была очень простой: девушка привозила нам еду.

Сколько помню свою жизнь на первых трёх курсах в казарме, есть хотелось всегда. Трёхразового институтского питания явно не хватало.

(Ассоциации…

Вспоминается один знакомый парень, которого звали Сергей. Он был мужем сокурсницы моей жены и учился в военно-техническом училище. С такой же, как у меня, казармой, ну, и всеми остальными прелестями армейской жизни. Нам с ним всегда было о чём поговорить. Однажды речь зашла о чувстве голода, и Сергей поведал мне историю о курсантах своего училища. В столовке на столах практически всегда стояла тарелка с суровым армейским хлебушком, плюс соль и перец. В особенно голодные моменты ребята забегали в столовую, брали кусок чёрнушки, посыпали хлеб солью и ели (как говорится, "хлеб вам, да соль!"). От такого, с позволенья сказать, питания у некоторых случались проблемы с внутренними органами, в частности, возникала жестокая изжога. Собственно, для меня в этом ничего нового не было; всё то же самое происходило и в ВИИЯ. Но изобретательные курсанты Серёгиного училища пошли дальше. Стремясь избежать неминуемой изжоги, и в качестве профилактической меры, они посыпали хлеб не только солью, но ещё сразу же и питьевой содой. Получался одновременно и "яд" и "противоядие" в одном флаконе. Вот она, курсантская смекалка!)

В ВИИЯ был ещё буфет, где продавались всякие коржики–ряженки, и столовая для офицеров и старшекурсников. Однако там требовалось платить деньги, а стипендия наша такую роскошь не предусматривала. (Пока мы жили в казарме и находились практически на полном государственном обеспечении, на первом курсе получали чуть меньше десяти рублей, на втором - пятнадцать, а на третьем – где-то в районе девятнадцати. Зато на четвёртом курсе, когда москвичам разрешили жить дома, а иногородних переселили в стоявшую на углу Волочаевской улицы и Танкового проезда гостиницу, которая издревле именовалась не иначе, как "Хилтон, стипендия наша стала превышать семьдесят рублей. А это уже было совсем немало по тем временам.) Конечно, иногда мы всё-таки наведывались после занятий в буфет, голод-то, как известно, не тётка. Но случалось это в основном в первые дни после получения стипендии, а потом всё, деньги кончались. Поэтому такой дополнительный паёк, который привозила Таня, всегда оказывался очень кстати. Обычно это было молоко в знаменитых треугольных бумажных пакетах и свежие булочки. Но иногда она нас баловала, например, кастрюлькой с варёной молодой картошкой, посыпанной укропом. В той ситуации это, действительно, воспринималось, как абсолютный деликатес! Таня укутывала кастрюльку в какие-нибудь полотенца и газеты, так что картошка была ещё тёплой. Мы с друзьями иногда сметали её прямо тут же, не отходя от забора, пользуясь одной ложкой по очереди.

Не удивительно, что совсем скоро Таню не только узнала, но и полюбила вся наша языковая группа. А потом постепенно она познакомилась и с ребятами из других групп. В итоге у неё сложились очень тёплые дружеские отношения с нашей курсантской братией. Мужики относились к ней с большой нежностью и заботой. И особенно это проявлялось, пока я мотался по командировкам. Не могу передать, насколько мне это было приятно!

Потом, где-то ближе к концу осени, случилась наша встреча и серьёзный разговор в комнате с "торпедой". Решили жениться. Вскоре познакомился с родителями невесты (жутко боялся и нервничал, как на самом сложном экзамене).

А вслед за этим возникла и другая проблема: будущая жена должна была представляться начальству. Такие вот существовали порядки, без одобрения нашего институтского руководства жениться было нельзя.

Следуя указаниям, я предварительно подготовил для командования информацию и о Тане и её родителях. Потом с ней назначили встречу, что-то типа интервью. Девушке выписали пропуск, она пришла в учебный корпус, на наш этаж, в кабинет к начальнику курса. Разговор длился недолго. Майор, глядя в бумажку с её личными сведениями, задавал Тане вопросы, в основном о родителях. Тут всё было в полном порядке. Мама - медработник, а папа – подполковник в отставке, орденоносец, фронтовик, прошедший в танке "Т-34" всю войну, которую закончил в Австрии. Какие тут могут быть вопросы?

Абсолютно ничего сомнительного, всё предельно ясно и очень достойно. Никаких возражений по поводу кандидатуры девушки на должность жены будущего офицера у начальства не возникло. И жениться мне разрешили (хотя нервы молодожёнам, конечно, потрепали).

Мы подали документы в ЗАГС, свадьбу назначили на конец января. Нам предложили дату раньше на пару недель, но мы отказались, поскольку и у Тани и у меня на это время приходилась зимняя экзаменационная сессия.

В сам день нашего бракосочетания я с утра сдавал экзамен по научному коммунизму. Принимал хороший мужик, капитан первого ранга. Думаю, он знал, какой у меня день, и долго не мучил. Поставил четыре и отпустил с Богом. Я пулей помчался в нашу гостиницу "Хилтон", куда накануне, в комнату ребят со старшего курса, принёс свадебный костюм. Быстро переоделся, мы с другом Геркой, который был моим свидетелем, поймали такси и поехали во Дворец бракосочетаний.

Торжественная церемония прошла хорошо, без проблем и сбоев. Вечером праздновали с родственниками в ресторане. На следующий день в кафе отмечали событие со всеми друзьями, преимущественно, конечно, из ВИИЯ. А ещё через три дня мне пришлось вернуться в казарму, хотя зимние каникулы у нас длились две недели.

Это и было тем наказанием, о котором я упоминал выше. И наказала меня таким изощрённым, я бы даже сказал, изуверским образом преподавательница моего второго языка - итальянского.

Шла зимняя сессия, а голова моя была забита совсем не учебным материалом и неумолимо надвигавшимися экзаменами. В ней вообще тогда не умещалось практически ничего, что не относилось бы к предстоящей свадьбе. Думаю, любой нормальный человек меня поймёт. Но наша "итальянка", видимо, считала по-другому. Преподавательница была средних лет, очень симпатичная, несколько лет провела с мужем непосредственно в Италии. Оттуда, очевидно, и знание языка. В целом женщина приятная почти во всех отношениях. За исключением… Как бы получше выразиться, чтобы никого не обидеть? В общем, сегодня такую назвали бы "блондинкой" (хотя волосы у неё были тёмные). Несколько странная и слегка оторванная от действительности. Короче, предстоящую свадьбу курсанта она большим событием не считала. Вот и влепила мне на экзамене двойку.

Я с себя ответственность тоже не снимаю; действительно, моё знание итальянского на тот момент было достаточно сомнительным. Я даже и итальянку пытался мысленно оправдать, мол, может, она и не знала. Но это вряд ли. Все вокруг об этом говорили – первая свадьба на курсе! Так или иначе, что случилось, то случилось, и по заведённому в институте порядку я должен был через несколько дней свои каникулы закончить, явиться в казарму и сидеть учить предмет. А потом пересдача экзамена. Весь этот процесс занял у меня почти неделю.

(Ассоциации…

Именно в эти несколько дней случилось ещё одно примечательное событие: та самая подруга жены, с которой она пришла на день рождения к моему другу детства Сашке, выходила замуж. Что интересно, со своим будущим мужем она познакомилась именно на том же самом дне рождения! Свадьба состоялась через неделю после нашей с Таней. Такое я пропустить, ну, никак не мог. Сорвался в самоход. Причём, пользуясь тем, что ещё шли каникулы, и начальства в институте почти не было, вконец обнаглел и ушёл днём. Поскольку о мобильных телефонах в то время никто ещё даже и не мечтал, связь была серьёзной проблемой. В итоге родилась какая-то сложная схема. Детали уже не припомню, но кто-то из знакомых ребят в тот день как раз был помощником дежурного по институту. Парень сидел на телефоне, я звонил ему через каждые полчаса, а он, пользуясь своим положением, узнавал для меня, как там дела в казарме нашего курса. И вот, когда вся счастливая и развесёлая свадебная толпа стала усаживаться за стол в ресторане, я в очередной раз позвонил в институт, и выяснилось, что именно меня разыскивает заместитель начальника факультета. В казарме оставалось всего несколько человек и подполковник, видимо, решил проверить наличие каждого конкретного курсанта. Пришлось срочно хватать такси и, не отведав даже салата(!), не говоря уже о горячем и десерте, срочно мчаться назад в ВИИЯ. Облом, да и только…)

Когда на повторном экзамене я мягко намекнул итальянке, что она мне, по сути, свадьбу испортила (я уж промолчал, что и не одну), она сделала очень удивлённое лицо и как бы невзначай слегка извинилась, заявив, что была абсолютно не в курсе. В итоге экзамен я сдал, и у меня ещё осталось дня три от каникул, которые я и провёл дома с молодой женой и с ощущением полного счастья.

(Ассоциации…

Интересно, что лет через двенадцать после этого, когда я уже вовсю трудился в Конъюнктурном институте, мне пришлось ещё раз сдавать итальянский язык. Дело в том, что в системе внешней торговли руководство к знанию иностранных языков относилось очень правильно, я бы сказал, с уважением. За каждый язык можно было получать надбавку к зарплате: за западный язык 10%, за восточный – 20%. Для этого нужно было, конечно, периодически сдавать экзамен, подтверждая тем самым, что ты действительно этот язык знаешь. За английский я получал такую надбавку практически с самого начала работы. А вот сдавать итальянский боялся, считал, что знаю я его очень плохо. Но в итоге родня меня всё-таки уговорила, и я, попытавшись, конечно, по максимуму всё вспомнить и как следует подготовиться, пошёл его сдавать.

Взяв свой билет, на всякий случай сходу заявил членам комиссии, что практики у меня не было больше десяти лет, так что, мол, не обессудьте. Правда, сказал всё это на итальянском. Потом, несмотря ни на что, ответил по билету и пошёл в коридор дожидаться своей оценки. Через несколько минут из аудитории вышел один из преподавателей и сообщил, что они поставили мне четвёрку(!). Потом, понизив голос и наклонив ко мне голову, сказал:

- Ну, и зачем вы сразу заявили, что плохо знаете итальянский, что забыли его совсем? Если бы не это ваше признание, мы бы вам пятёрку поставили. Советую никогда больше так не делать…)

В общем, такая, вот, у нас с Таней получилась "love story". А через год меня отправили в годичную командировку военным переводчиком в Африку. И опять же всё это время, пока меня не было, друзья-курсанты, ласково и нежно называвшие Таню "наша первая жена", очень заботились о ней, навещали, приглашали в гости. За что я им вечно благодарен.

К этому можно добавить, что совсем недавно мы отметили 43-ю годовщину нашей свадьбы. И это лучшее подтверждение тому, что тогда всё было сделано правильно…

К ВИЗИТУ МИНИСТРА

В начале 1974 года начальство сообщило нам "радостную" новость: в институт собрался приехать маршал СССР Андрей Антонович Гречко, который был тогда министром обороны.

Началась большая суета, нужно же было как следует подготовиться к такому важному событию. Основная задача заключалась в том, чтобы всё привести в надлежащий порядок. Причём вообще всё – от внешнего вида курсантов до состояния зданий и даже газонов вокруг.

Основную часть нашего курса "кинули на пол", то есть задача заключалась в том, чтобы вычистить паркет во всём длиннющем коридоре на нашем этаже в учебном корпусе. В наличии имелась специальная электрическая машина, которая предназначалась для полировки паркета. Но она была всего одна на весь огромный учебный корпус. К тому же, до того, как приступать к полировке полов, требовалось снять самый верхний, грязный слой, а для этого никакой машины предусмотрено не было. Соответственно, нам всем выдали кому какие-то скребки, кому просто куски стекла, и мы вручную, ползая на коленях, отскрёбывали этот верхний слой. Был составлен график работ. При этом сроки (как всегда) очень поджимали, и работа велась круглосуточно(!). Заступала одна смена, человек двадцать, работала часов шесть, потом её сменяла следующая и так далее. Это был четвёртый курс, жили мы уже не в казарме, а дома, и сменившиеся курсанты уезжали домой поспать. Потом возвращались и опять приступали к работе.

Продолжался этот аврал несколько дней. Конечно, ни о каких занятиях уже речи не было. То есть, занятия формально шли, но большинство курсантов на них не ходили по очень уважительной причине. Помимо пола, все, приводя себя в порядок, бегали постригаться в расположенную недалеко, в доме на Волочаевской улице, парикмахерскую, которая в эти дни точно перевыполнила все возможные планы. Одним из прочих объектов работ, где трудились ребята с других курсов, были газоны вокруг зданий. Там натурально равняли снег, используя натянутую верёвку. Ну, и всё остальное в том же духе.

Думаю, не нужно и говорить о том, какие у курсантов возникали, мягко говоря, сомнения в отношении того, что министр придёт прямо на наш этаж и будет внимательно проверять состояние паркета. Но приказ есть приказ, всё-таки армия, и в итоге полы в коридоре, конечно, были выскоблены добела. А газоны выровнялись в линейку и стали похожи на образцовую курсантскую стрижку.

Министра, когда он, наконец, приехал, мы почти и не видели. С ним, естественно, возилось начальство, а мы наблюдали торжественное шествие многочисленной свиты по территории только из окон. Хотя не думаю, что кто-то из курсантов горел желанием лично с ним пообщаться…

ДВА СЛОВА ОБ ООН

В этот же самый период (к сожалению, точных дат уже не помню) произошло ещё одно интересное событие. Начальник курса в очередной раз собрал нас, человек двадцать курсантов, и коротко рассказал, что Советский Союз собирается направить группу офицеров, человек 30-50, в миротворческие войска ООН. Командование приняло решение прикрепить к каждому такому офицеру военного переводчика, за счёт чего численность нашего контингента должна была увеличиться вдвое.

Началась соответствующая подготовка. Нам читали специальный курс лекций, причём не только в институте; помню, вывозили в Главное управление кадров, где перед нами выступали заслуженные военные специалисты. Рассказывали про историю войск ООН, их структуру, отдельно про интернациональные подразделения, состоявшие из военных самых разных стран. Приводили всякие интересные примеры их работы, какие-то особо наглядные случаи. Объясняли нам, что задача будет заключаться в том, чтобы вместе с нашими офицерами и иностранными военными патрулировать в опасных местах, в зонах конфликтов на открытых джипах под флагом ООН. Речь шла о Ближнем Востоке. Конкретно растолковывали, как мы должны контактировать с аналогичными ребятами из других стран, как вести себя, чтобы не позорить честь советского военнослужащего (естественно!), ну, и много другого в том же духе. Всё это действительно было и интересно и познавательно. К тому же, курсанты не без оснований полагали, что такая командировка (а предполагалось, что она будет длительной) может стать очень выгодной с финансовой точки зрения: в войсках ООН, вроде бы, платили хорошо. Правда, в те времена существовал некий лимит зарплаты, если не ошибаюсь, на уровне зарплаты нашего посла в соответствующей стране. Превышать его было нельзя. То есть, если чья-то зарплата вдруг по каким-то причинам оказывалась выше, чем у того же посла, то весь "излишек" полагалось возвращать в бюджет родной страны. Сейчас звучит, наверное, странно, но так было.

Хотя, честно говоря, мы в то время совершенно не ведали, сколько получали послы или другие сотрудники посольств. И не интересовались, просто как-то не было в этом необходимости.

Но это всё так, к слову. Конечно, мысли о больших деньгах были далеко не на первом месте. Прежде всего, присутствовало простое любопытство: что это за особое такое подразделение, где все поголовно в голубых беретах? И откровенно радовала перспектива оказаться в рядах такой загадочной международной организации, получить какой-то необычный опыт, узнать много нового и интересного.

В конце этого нашего уникального курса предполагалась сдача соответствующих зачётов. Но… Ни до зачётов, ни до практической работы дело так и не дошло. В какой-то момент вся эта история просто затихла и постепенно сошла на нет. О причинах официально никто не распространялся. Но народ-то в институте был ушлый, с огромными связями, в том числе и в Министерстве обороны. В итоге прошёл слух (который, я совершенно уверен, основан не на пустом месте, а на информации от всяких высокопоставленных родственников) о том, что кто-то из западных "партнёров" СССР по ООН возмутился. Мол, как же так, неужели в огромном Советском Союзе нельзя найти несколько десятков офицеров со знанием английского? Крыть командованию, очевидно, было нечем.

Так всё и закончилось, едва успев начаться. А жаль…

ОСОБЕННОСТИ КЛИМАТА - ХАМСИН

Все страны Северной Африки и Ближнего Востока, в которые мы челночили, объединял один общий фактор: жара.

В первые несколько рейсов такая "тёплая погода" даже радовала. Ведь в Москве в это время стояла ещё затяжная холодная весна со снегом, метелями, слякотью, иногда с морозами. Контраст с привычной для этого время года московской погодой был очень необычным. Действительно, всего несколько часов полёта, и ты попадаешь в совершенно другой климат!

Конечно, постепенно к этому привыкаешь. Но первые, самые яркие впечатления остаются на всю жизнь. Так, запомнился один полёт в Египет весной 1972 года. Дело было в конце мая, когда из глубин пустыни Сахара дует раскалённый на кварце песка ветер "хамсин". На арабском это название означает "пятьдесят"; считается, что хамсин дует пятьдесят дней, отсюда и название…

Садились днём на авиабазу Каиро-Вэст. До столицы совсем недалеко, но сама база расположена в пустыне, на совершенно открытой местности. И вокруг, естественно, сплошные пески.

Когда заходили на посадку, диспетчер предупредил, что у земли сильный ветер. Я передаю это командиру, и тот негромко замечает, как будто самому себе:

- Ну, конечно, "хамсин", мать его…

Слова этого я тогда ещё не знал, но переспрашивать было некогда, диспетчер уже выдавал другую информацию.

- Касание! – сообщает командир. Тяжёлая "Аннушка" стукается колёсами о бетон и катится в конец полосы. Несколько минут движения по рулёжке, и самолёт замирает. Винты, лениво докрутившись по инерции, тоже останавливаются. Ещё какое-то время экипаж выключает бортовые системы. И вот всё заканчивается, можно выходить. Решив перекурить на улице, подхожу к двери, открываю её и… на какое-то мгновение невольно замираю. Картина за бортом совершенно неожиданная и непривычная.

Там бушует песчаная буря. Сильный и порывистый горячий ветер мощно поднимает вверх песок, который тут же набивается в волосы, глаза, рот, всюду. Высоко стоящего в небе солнца почти не видно. Настоящая пурга, только вместо снега песок, да и ветер не холодный, а горячий. В чувство меня приводит суровый окрик бортинженера, который отцепляет от креплений груз в трюме самолёта:

- Курсант, твою мать…! Ты охренел совсем?! Дверь-то прикрой! Вот только песка нам тут ещё не хватало.

Я тут же захлопываю дверь. Но внутрь уже успело налететь, и песок небольшой, растянувшейся вдоль борта горкой лежит рядом с входом.

- Ты тут сквозняк устроил, тебе и убирать, - не отрываясь от груза, сообщает инженер. – Вон, веник в углу возьми. И совок там же.

Я беру орудия труда и возвращаюсь к двери.

- А что это вообще, чего за буря? Часто здесь такое бывает?

- А это, курсант, то, что называется "хамсин", такой ветер пустыни. Он весной месяца два подряд дует. Так что ты уж давай поаккуратней, а то полный самолёт песка в момент наметёт.

Закончив уборку, я заглядываю в иллюминатор. Там по-прежнему беснуется песчаная пурга, вылезать наружу страшновато.

- Да ты не паникуй, курсант, - хмыкает инженер, видя моё растерянное лицо, - местные всё хорошо понимают. Так что транспорт нам к самому трапу подадут, как каким-нибудь ВИП-персонам в "Бабодедово", в смысле "Домодедово".

- Трюм-то при разгрузке всё равно будут открывать. И песку туда налетит гораздо больше, чем от моей двери. Чего ж я тогда тут с веником этим?

- Ты со старшими не спорь. "Сарай" (так в авиации иногда зовут "АН-12") нам как дом родной. А в доме всегда должён быть порядок. Уяснил, курсант?

Пока самолёт разгружается, мы торчим в пилотской кабине, плотно закрыв дверь в трюм, где за процессом вытаскивания ящиков следит бортинженер. Как раз его очередь, не повезло мужику.

Наконец, дверь в трюм открывается, и на пороге появляется инженер, стряхивающий с себя песок.

- Всё, порядок, - сообщает он. – Можно валить отсюда. Лично мне просто необходимо в душ. А то весь в песке, как… пирамида Хеопса.

Минут через пятнадцать подъезжает небольшой автобус, причём, действительно, к самому борту. Мы буквально бегом грузимся в него и едем в гостиницу, в Каир. Там песка, конечно, уже не так много, да и ветер потише, но всё же довольно сильный. Я завожу разговор с парнем на стойке регистрации, и он разъясняет мне, что и в столице в период, когда дует "хамсин", бывают настоящие бури с диким ветром. Так или иначе, запланированную экскурсию "по вечернему Каиру" приходится отменять.

На следующее утром, поднявшись, я первым делом выглядываю в окно. Там творится именно то безобразие, о котором вчера говорил парень на стойке. С пятого этажа хорошо видно, как мощный, порывистый ветер гнёт огромные деревья. А в небе опять закрытое песочным туманом солнце.

Естественно, о походах в город говорить не приходится. И это очень обидно, поскольку назад в Москву улетаем только через два дня.

- Ничего, курсант, не переживай, - успокаивает меня командир. - Зато "берёзовых" сертификатов накопишь.

Только это и утешает. Два дня проводим в гостинице безвылазно. Нас кормят завтраками (они входят в стоимость номера), а остаток дня питаемся, чем придётся. Но лётчики народ запасливый, готовый к любым неожиданностям. Захватили с собой с борта и еды и выпивки. У кого-то даже нашлись карты, и мы до одури играем в подкидного дурака.

Несмотря ни на что, время пролетает очень быстро. На третий день утром нас привозят на аэродром, где по-прежнему бушует "хамсин". Первым в самолёт забирается бортинженер. Остановившись перед дверью, он кричит нам:

- Только давайте все скоренько! – и скрывается внутри.

Кое-как мы загружаемся. В самолёте жарко, но терпимо. Ветер всё-таки охлаждает обшивку. Позднее я вспоминал об этом, когда мы взлетали с нашей авиабазы Мары, куда меня занесло как раз летом, в самую жару. На этом эпизоде стоит остановиться отдельно…

ПРИВЕТ, МАРЫ!

В наше время в армии ходила поговорка о тех местах, куда лучше вообще никогда не попадать: "Есть в Союзе три дыры: Термез, Кушка и Мары". Первые два города иногда заменялись другими названиями, претендентами на дыру, но Мары в этой поговорке присутствовал всегда. Наверное, для рифмы, не знаю. Да и не так важно. Важнее то, что все три места, действительно, считались такими безнадёжными "дырами", куда загоняли либо провинившихся в чём-то военнослужащих, либо тех, кто по каким-то причинам сильно не поладил с начальством. Применительно к нашему институту, это натурально были места ссылки для курсантов, которых по каким-то соображениям решали не исключать из института, а просто хорошенько наказать. Ни в Термезе, ни в Кушке я не был, Бог, как говорится, упас. А вот в Мары однажды залететь довелось.

Просто для справки: Мары – город в бывшем советском Туркменистане. Население его в 70-е годы составляло не многим менее 100 тысяч. Вплотную к городу располагались две авиабазы, с которых позже, уже в период афганской войны (т.е. после 1979 года) советские бомбардировщики летали бомбить моджахедов в Афганистане. А до этого там действовал достаточно крупный учебный центр, где готовили иностранных бойцов, в основном для частей ПВО.

Собственного ни самого города, ни его знаменитого базара с шашлыками и дынями я так и не увидел. Теперь уже даже не помню, чего нас туда вообще занесло…

В очередной раз мы летели куда-то в Дамаск или Каир. Городок Мары, некогда процветавшее, но к тому времени уже совершенно забытое Богом место, лежал в стороне от всех наших "налётанных" трасс. Намного восточнее не только Средиземного, но даже и Каспийского моря. Что уж там такое у нас произошло с маршрутом? Может, что-то приключилось с самолётом, или штурман решил проложить путь таким образом, чтобы всех окончательно запутать? Правда, не помню. Но не суть.

Как и любой курсант нашего института, я, конечно, слышал всякие страшилки про Мары. Собственно, это было своего рода имя нарицательное. Таких понятий, которые можно определить, как "сплошная кошмарная жуткость", в то время по институту, как "призрак коммунизма" по Европе, бродило два. Первое место занимал холодный и ужасный Забайкальский Военный Округ (ЗВО), куда отправляли дослуживать срок отчисленных из института ребят. На втором находился городок Мары. Ходили жуткие слухи о его невыносимо жарком климате, о том, что наряду с расконвоированными заключёнными, местными хулиганами и бандитами, там летало и ползало большое количество всякой кусачей и ядовитой гадости. Командиры пугали нерадивых курсантов: "Будешь так учиться, поедешь служить в Мары, и никакие родственнички-генералы не помогут!". В общем, ничего позитивного про эту точку на карте никто никогда не слышал. Наоборот, - негатив в чистом виде…

…Прилетаем мы одним бортом под вечер. Сюжет почти из "Белого солнца пустыни": "Солнце клонилось к закату…". Ну, не совсем, конечно по фильму. Никаких высоких песчаных барханов точно не просматривается. Но зато отчётливо присутствует ощущение пустыни. И не только в географическом, но и в философском смысле. Какая-то пустота, людей практически не видно, ничего вокруг, кроме невысоких аэродромных построек, да асфальтовых рулёжек. Пожалуй, только этот асфальт, да ещё бетон взлётно-посадочной полосы и напоминают о цивилизации. А заодно и разрывают пугающий круг ощущения некой безысходности. Всё-таки аэродром – это самолёты, а, значит, надежда на то, что отсюда можно вырваться, улететь, вернуться домой.

Наверняка на моё первое восприятие, явно необъективное, влияет всё то, что я слышал об этой авиабазе в институте. Сознание готово к тому, что здесь какое-то нехорошее, гиблое место. Хотя, честно говоря, от аналогичных аэродромов в пустыне, например, от того же Каиро-Вэст в Египте, чисто внешне эта база мало чем отличается. Пожалуй, только почти полным отсутствием людей. Из иллюминатора самолёта никого поблизости разглядеть не удаётся. Указания по поводу рулёжек и стоянки командиру выдаются по радио. Всё как-то обезличенно.

Своим ходом подруливаем к месту стоянки, через несколько минут прибывает тягач. Из него предстаёт несколько замызганный шофёр в бывшей некогда голубой, но сильно застиранной майке без рукавов. Человек явно местной национальности, видимо, туркмен. Он только кивает в ответ на приветствия и молча закрепляет длинную металлическую штангу в форме трубы небольшого диаметра от своей машины к передней стойке шасси нашего аэроплана. Потом в несколько приёмов довольно ловко загоняет самолёт задом на узкую асфальтовую площадку. Причём настолько узкую, что на ней помещается только фюзеляж, крылья уже вылезают за пределы асфальта. Натуральная такая, как сейчас говорят, "парковка"; не очень просторная, чтобы только-только уместилась наша громоздкая машина.

(Ассоциации…

К слову о самолётных габаритах. С самого моего первого полёта "АН-12" казался мне очень большим самолётом, огромным просто. И это мнение сохранялось у меня до тех пор, пока однажды не пришлось лететь на "Ан-22" – "Антее".

Мы везли очередной военный груз на "АН-12" в Сирию, в Алеппо. Минут за двадцать до посадки бортинженер обнаружил проблему в правом внешнем двигателе. Его пришлось отключить. Садились на трёх движках. Ничего страшного, ситуация в общем-то практически штатная. На аэродроме техники осмотрели двигатель и сообщили, что требуется серьёзный ремонт. Доложили в Москву и день ждали ответа. Наконец, командование приняло решение оставить машину в Алеппо и ремонтировать силами технического персонала на месте. А экипажу приказ: вернуться в Союз.

Буквально через пару часов в сторону дома вылетал очередной борт. И им оказался именно "Антей". Первые мурашки побежали по телу, когда мы только подходили к этому гиганту. Не могу удержаться от некоторых чисто технических сравнений. Например, максимальная взлётная масса нашей любимой "Аннушки" составляла немногим более 60 тонн, а у "АН-22" этот показатель достигал 225 тонн. Разница почти в четыре раза! Как выяснилось, "Антей" был первым советским широкофюзеляжным самолётом и до сих пор является крупнейшей в мире машиной с турбовинтовыми двигателями. Длина "АН-22" - 57 с лишним метров (у "АН-12" – 33 метра), размах крыльев – больше 64 метров ("АН-12" – 38 метров). Ну, то есть, по всем параметрам - почти две наших "Аннушки". Опять полное недоумение: как всё это может летать?!

(Интересный факт. Через четыре года я работал в Конъюнктурном институте и занимался освещением мирового рынка авиационной техники. Когда вник в тему, был совершенно поражён габаритами ещё одного фантастического (особенно по тем временам) самолёта – двухпалубного пассажирского "Боинга 747". Оказалось, что его длина – 70 с половиной метров – примерно соответствовала тому расстоянию, которое в самом первом в истории авиации полёте пролетели братья Райт!)

Кабина "Антея" была "двухэтажной": штурман и радист располагались на первом этаже, там, где такой же, как в "АН-12", только больший по размерам, стеклянный конус. А пилоты сидели на втором этаже, куда вела небольшая лестница. С интересом осмотрев места расположения экипажа и оценив, безусловно, более просторные помещения, я вышел на небольшую площадку сразу позади кабины пилотов на верхнем этаже. Площадка была похожа на капитанский мостик и выходила в сторону трюма. Глядя с высоты на необъятное пространство этого грузового помещения, похожего на туннель метро и по размерам намного превосходящего трюм "АН-12", я отметил про себя, что здесь можно спокойно играть если не в футбол, то уж в волейбол точно! Не самолёт, а какой-то стадион…)

По ходу нашего полёта авиабаза Мары - это чисто "перевалочный пункт", никакой разгрузки-погрузки не предполагается. Поэтому мы просто вылезаем наружу, запираем самолёт и двигаем себе по жуткой жаре к виднеющемуся вдалеке административному зданию. По дороге встречаем несколько одиноких мужиков в военной форме, которые идут как-то неуверенно, пошатываясь, тупо глядя себе под ноги. К окружающему не проявляют вообще никакого интереса, нас даже взглядом не удостаивают. Поскольку пообщаться с ними так и не получается, я не знаю чем вызвано такое их состояние. Конечно, первый, совсем поверхностный диагноз, который приходит в голову по характерным признакам, это перебор алкоголя. Но вполне возможно, что для этих краёв более актуальна какая-нибудь убойная травка или ещё что, аналогично наркотическое. Кто их тут разберёт. Как совершенно справедливо отмечал всё тот же незабвенный товарищ Сухов, "Восток дело тонкое".

На ночлег размещают нас в спортивном зале, где спортом никто не занимается. Просторное помещение с тусклым дежурным освещением сплошь занято раскладушками, расставленными на расстоянии чуть больше полуметра друг от друга. Кто спит, несмотря на наличие множества людей, кто-то лежит с книжкой, кто-то сидит и тихонько наигрывает на гитаре. Между собой практически никто не общается, как-то каждый сам по себе. Раскладушки свидетельствуют о том, что людей тут разместили временно, но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Судя по сумкам, каким-то коробкам, сложенным на них вещам, ребята заторчали тут надолго, явно не на один день. Что это за контингент, я так и не понимаю. Наверное, какие-то командированные, а, может, транзитники. Во всяком случае, знакомых лиц из института я не вижу. Да и по возрасту народ явно постарше курсантов ВИИЯ. Хотя я точно знаю, что наши ребята тут работают. Очевидно, они размещаются где-то в другом месте. А этот спортзал представляет собой нечто вроде гостиницы - типа "Дом колхозника".

Молоденький лейтенант из хозяйственной части показывает нам несколько свободных раскладушек, выдаёт постельное бельё и, пожелав спокойной ночи, удаляется. Однако выполнить его пожелание оказывается не очень просто. Хоть я и попал сюда не из отдельной квартиры, но в таком скоплении народа спится плохо (в Москве в институте мы к тому времени уже живём не в огромной общей казарме с двухъярусными койками, а в комнате на десять человек). Удаётся задремать только под утро.

В начале девятого меня будит наш штурман. Кое-как приведя себя в порядок в обшарпанном общем умывальнике, мы всем экипажем отправляемся в столовую, находящуюся метрах в трехстах от нашего спортзала. Жара, несмотря на относительно ранний час, действительно дикая, уж никак не меньше 30 градусов, а, скорее всего, и много больше. Пока доходим, полностью покрываемся липким потом. В большом помещении этого пункта питания не лучше: несколько стационарных вентиляторов на потолке просто гоняют горячий воздух, но никакой прохлады не обеспечивают.

Здесь в столовой до меня, наконец, доходит, от чего именно создаётся такое гнетущее общее впечатление. Ведь обычно, когда собирается много мужиков примерно одного возраста, слышатся всякие разговоры, шутки, смех, кто-то кого-то задевает, подкалывает, создаётся определённый шумовой фон, и это наполняет жизнью любой коллектив. Во всяком случае, в столовой у нас в институте постоянно стоит оживлённый гомон. Здесь же всё иначе. Какая-то неестественная, почти полная тишина нарушается только стуком алюминиевых ложек об алюминиевые же миски да характерным скрежетом металлических стульев по каменному полу. Всё. Больше вообще никаких звуков.

Позавтракав, возвращаемся в спортзал, собираем вещи и отправляемся к своему лайнеру. До вылета остаётся ещё пару часов, он планируется около полудня. И, как вскоре выясняется, запас по времени оказался очень кстати.

На голубом небе ни облачка, солнце палит совершенно нещадно. Когда мы, насквозь мокрые от пота, подходим к самолёту, то просто столбенеем.

- Ох, ё…, только и может вымолвить бортинженер, глядя на невиданную картину. Большие колёса шасси почти наполовину утонули в расплавившемся асфальте.

Несколько минут стоим в полном отупении, не говоря ни слова, за исключением первой нецензурной реплики бортинженера (очень по делу!). Совершенно ясно, что самостоятельно выбраться из расплавленного асфальта вряд ли возможно, и командир решает, как поступить в такой ситуации.

Наконец, ничего хорошего, видимо, не придумав, он чешет затылок и изрекает:

- Много я чего в жизни видел. Но чтоб вот так залипнуть… Ну, и чего, мужики, делать будем?

- Тягач нужен, - отзывается бортинженер. – К гадалке не ходи.

- Да, наверное, так, - кивает командир. – Сходи в администрацию, попроси тягач. Уверен, у них тут такие ситуации не в первый раз случаются.

Бортинженер уходит, а мы все перемещаемся под крыло, где хотя бы есть тень. В голову приходит невесёлая мысль: какой, наверное, ужас творится там, внутри полностью закрытого металлического корпуса самолёта на такой жаре. Сняв рубашки и постоянно вытирая пот, ждём почти полчаса. Наконец, подъезжает знакомый уже тягач и разворачивается к нашему аэроплану кормой. Из кабины вылезает бортинженер, а за ним и водитель, тот же самый, что и вчера, в той же самой застиранной светлой майке. Вдвоём они снимают с платформы тягача ту же длинную металлическую штангу. Потом водитель опять залезает в кабину и потихоньку сдаёт тягач назад в соответствии с командами бортинженера.

Наконец, металлическая труба подсоединена к передней стойке шасси. По команде тягач ползёт вперёд и очень медленно, с огромным напрягом, сантиметр за сантиметром тащит наш лайнер из асфальтовой трясины. Слава Богу, мощности тягача всё-таки хватает. Через несколько минут самолёт стоит на бетонке рулёжки. Командир пожимает руку водителю, и тягач быстро удаляется в сторону административных зданий.

- Ну, давайте загружаться, - командир в очередной раз отирает пот со лба. – Скоро взлетаем.

Первым поднимается радист, неся в правой руке сумку с вещами. У самой двери он решает переложить сумку в левую руку, чтобы отпереть самолёт. Его слегка заносит, и локоть касается обшивки. Радист коротко (и ненормативно) ругается, роняет сумку и зажимает локоть другой рукой. Он натурально обжёгся! На корпусе нашей крылатой машины можно спокойно жарить яичницу.

Потом на борт очень аккуратно, стараясь не задевать никаких металлических деталей, поднимаются все остальные. Мои опасения, к сожалению, полностью оправдываются: внутри натурально нечем дышать. Раскалённый до предела, застоявшийся воздух.

Начинаем готовиться к взлёту. Все раздеваются до трусов и стелют рубашки и брюки на горячие, как кухонная плита, кожаные сиденья и спинки кресел. Так хоть можно сесть. В подобном, совершенно "невоенном" виде я ещё ни одного экипажа не наблюдал. Бортинженер приступает к чтению "молитвы", включает ТГ. И вдруг начинают работать вентиляторы… Вы когда-нибудь пробовали включить вентилятор в раскалённой парной в бане? И не пробуйте, очень не советую. От потока горячего воздуха в первый момент перехватывает дыхание.

Выруливаем на ВПП и довольно быстро взлетаем. Но проходит ещё долгих двадцать или тридцать минут, пока самолёт, набрав высоту, постепенно не остывает. И вот, наконец, становится прохладней. Экипаж вздыхает с облегчением…

Картина этого "райского местечка" под названием Мары тогда сильно поразила молодое воображение и намертво врезалась в память. Спустя много лет, вспоминая эту нечаянную посадку посреди пустыни, мне вдруг чётко представилось, как должны были чувствовать себя в этой жути несчастные курсанты ВИИЯ, торчавшие здесь подолгу, часто по целому году, и в итоге родились следующие безрадостные строчки:

До сих пор я дышу полынью этого южного аэродрома,

До сих пор я смотрю, как в бездну, в бесконечность его небес.

И живу, как и все, в казарме, далеко-далеко от дома,

Жду обратного самолета, жду от жизни своей чудес.

Ранним утром жара за тридцать, расплавляется всё, что можно,

Солнце прямо с утра в зените, астрономии вопреки.

Здесь порядки весьма условны. Здесь свихнуться совсем несложно.

Вот и бродят с утра по базе полутрезвые мужики

А вокруг - только степь-пустыня, разлеглась без конца и края,

На бетоне, средь вечных трещин, лишь следы самолётных шин.

По ночам неостывший ветер одинокий фонарь качает,

Да чернеют на фоне неба силуэты больших машин.

Никаких других ароматов, лишь солярки с полынью запах,

Им насквозь пропитался воздух, обжигающий всё вокруг.

И не верится, что на свете есть и север ещё и запад,

Здесь, куда б ни взглянул с похмелья, первозданный восточный юг…

ВОСХОЖДЕНИЕ К ПИРАМИДАМ

Прибыли мы однажды с очередным грузом в Каир. Летели двумя бортами, во втором бортпереводчиком - мой близкий друг из нашей же языковой группы Гера С. Предстояло перекантоваться в Каире одну ночь, а утром назад, в Союз. На ночёвку нас завезли в примечательный дом, стоявший в историческом районе египетской столицы, который называется Гиза.

Дом почти сплошь был заселён нашими, советскими специалистами, причём гражданскими. Длиннющее пятиэтажное панельное строение стояло вдоль оживлённой автомобильной трассы, от которой его отделяла широкая, метров в сорок, песчаная полоска земли. На этой территории были устроены многочисленные детские площадки с песочницами, грибками, качелями, футбольные и волейбольные поля. Приехали мы туда уже ближе к вечеру; всё спортивно-развлекательное пространство перед домом заполнилось вернувшимися с работы людьми, гулявшими с детьми, игравшими в волейбол и футбол, просто сидящими на лавочках в джинсах и майках с пивом и сигаретой. И вся эта разномастная масса совзагранработников оживлённо кричала и галдела на совершенно родном русском языке. Мы с Геркой просто поразились – ну, чистая Москва, да и только! Совсем как в каких-нибудь Черёмушках или Чертанове.

Единственным, что никак не вязалось с таким, до боли знакомым московским пейзажем, были величественно и торжественно стоявшие на холме за домом древние, как мир, египетские пирамиды.

Поселили нас в тесной комнатухе малогабаритной трёхкомнатной квартиры на втором этаже, где жили ещё две семьи. Ребята нашего возраста, без детей. Окна выходили на задний двор, где, в отличие от пространства перед фасадом, не было ничего. В нескольких десятках метров от дома начинался крутой подъём вверх на холм, где виднелись верхушки всё тех же пирамид.

Мы с Герой быстренько привели себя в порядок, умылись с дороги и стали знакомиться с обитателями этой "вороньей слободки". Процесс существенно облегчался тем обстоятельством, что "у нас с собой было". Из Москвы мы предусмотрительно прихватили буханку чёрного хлеба, банку селёдки и, как обычно, пару бутылок водки. Такой стандартный джентльменский набор, выработанный опытом загранкомандировок и приобретёнными примитивными знаниями психологии советского человека за рубежом. Сработало, как всегда. Знакомство прошло без лишних формальностей и никому не нужных и ничего не значащих фраз. Мужики, не долго думая, переместили стол в кухне на середину, притащили какую-то диковинную местную колбасу, женщины нарезали овощей, потом вскрыли банку с селёдкой, порезали родной чёрный хлебушек и разлили водку. Ну, и пошли тосты. За мир, за советско-египетскую дружбу, а позже уже и друг за друга и "за милых дам". В итоге в начале первого нас с Геркой потянуло сходить к пирамидам.

Стали мы с ним карабкаться по крутому склону. Было нелегко, поскольку махнули мы не слабо. Начали-то с московской водки, но потом соседи по квартире, естественно, приносили местную "добавку". В общем, лезли мы на вершину этого нашего Эвереста долго, минут сорок, наверное. Конечно, с остановками, чтобы немного отдышаться. Наконец, склон перестал быть таким крутым, подъём стал полегче. Мы решили в последний раз передохнуть и уж потом сразу к пирамидам. И вот, когда мы, отдышавшись, начали последний рывок, откуда-то сверху донёсся непонятный гортанный крик. Не сразу, но всё же сообразив, что кричавший может оказаться военным часовым, мы стали наперебой кричать в ответ на английском. Что-то типа "Эй, друг, мы свои!" и "Россия и Египет – дружба навеки!". Невидимый в кромешной тьме солдат то ли не понимал по-английски, то ли не захотел понимать, не знаю. Но только он опять громко что-то прокричал, а потом в полной тишине раздался лязг передёргиваемого затвора. Ну, уж этот-то звук был нам знаком очень хорошо!

Не дожидаясь никаких последствий и не говоря больше ни слова, мы оба, как по команде, почти кубарем скатились вниз по склону к нашему дому. В отличие от подъёма, спуск занял всего несколько минут. Внизу долго приходили в себя. Хмеля, естественно, как не бывало. Отдышались, потом закурили и обменялись мнениями:

- Ну, и на хрен нам вообще сдались эти пирамиды? – взглянув на меня, задал вопрос Герка, как мне показалось, даже с каким-то возмущением.

- Действительно, - согласился я, пожав плечами. – Подумаешь, чудо света!

Мы закрыли эту краткую дискуссию и пошли спать, решив, что оставляем осмотр пирамид до другого раза. Не знаю точно, как сложилось у Герки, а у меня другого раза не случилось. Так и не удалось постоять рядом с пирамидами. Видел их только издалека, да ещё из иллюминатора "АН-12"…

ВИЗИТ К ДРУГУ ЖЕНЬКЕ

Осенью 1972 года моего друга с Востока Женьку З., изучавшего арабский, отправили в длительную (годичную) командировку в Ирак. Месяца через два он с каким-то попутным курсантом прислал мне в институт записку с номером своего домашнего телефона в Багдаде и краткой припиской: "Жду в гости!". Я сунул это послание в бумажник и благополучно о нём забыл.

Прошло полгода. Начиналась очередная командировка. Вылетали из Москвы тремя бортами. На одном из них переводчиком был незнакомый парень с Востока, а на втором мой друг из нашей же учебной группы Володя Предвечнов. Тремя самолётами мы перевозили наш советский истребитель МИГ в разобранном виде. В трюм одной из машин загрузили фюзеляж, в другую сложили плоскости, а третий самолёт был под завязку забит ящиками со всякой сопутствующей документацией. Забегая вперёд, скажу, что в обратный путь в Москву все три борта загрузили бананами. Такой вот бартер – боевой самолёт в обмен на бананы.

Познакомившись с экипажем, я задаю привычный вопрос:

- Куда летим, командир?

- В Ирак, в Багдад. Ты, студент, по-иракски-то умеешь разговаривать?

За бортом стоит раннее июньское утро. Мы с Володей перед вылетом вылезаем на волю покурить.

- Слыхал, Володь, в Багдад двигаем. А у меня там кореш с Востока, Женька З. Ты ведь наверняка тоже его знаешь.

- Да знаю, конечно, личность известная. Пили с ним даже как-то. Кстати, мои ребята сказали, мы там заночевать сегодня должны, а назад в Москву только завтра после обеда.

- Ну, отлично! Тогда предлагаю сегодня вечерком Евгения навестить на чужбине. Ты как?

Возражений, естественно никаких. Я, как обычно, захватил с собой бутылку водки и буханку чёрного хлеба, а Володька банкой какой-то диковинной селёдки разжился. Так что заявиться в гости к Женьке не стыдно, в том смысле, что не с пустыми руками.

(Ассоциации

К огромному сожалению, Володи уже давно нет с нами. Он был на редкость обаятельным парнем с исключительным чувством юмора, из совсем не простой семьи. Мама его заведовала Лабораторией устной речи (ЛУР) у нас в институте, а папа в своё время был военным атташе в советском посольстве в Италии. Сам Володька и родился в Риме. Ближе к концу нашего обучения в институте он женился на прекрасной девочке Лене Жарковой, которая в конце 60-х – начале 70-х годов неоднократно становилась призёром чемпионатов СССР по спортивным танцам на льду в паре с Геннадием Карпоносовым, участвовала в мировых чемпионатах. Опять же, к огромному сожалению, Лена ушла от нас совсем молодой, ещё раньше Володи, в конце 70-х по причине какой-то ураганной простуды, врачи ничего не успели сделать. До сих пор не могу понять, как такое могло случиться. Ведь Лена была настоящей профессиональной спортсменкой, в хорошей спортивной форме. К тому же папа её, в то время заместитель министра союзного значения, естественно, поднял все свои связи. И ничего не помогло. Узнал я об этом несчастье от одной нашей общей знакомой года через четыре после окончания института. Странная всё-таки штука судьба...)

…До Багдада добираемся без всяких приключений. Сразу после посадки я бегу в администрацию и пытаюсь позвонить Женьке. Но к телефону никто не подходит, видно, он ещё не пришёл с работы.

Когда заканчивается разгрузка и всякие оформления, нас отвозят в гостиницу недалеко от центра Багдада. Я опять набираю записанный на бумажке номер. На этот раз Женька оказывается дома.

- Андрюха, друг!!! – тут же орёт он в трубку в свойственной ему совершенно оголтелой манере. – Вот это да!!! Ты где?!

Я всё ему объясняю, и Женька сначала категорически заявляет, что прямо сейчас за нами приедет. Но в итоге договариваемся, что мы с Володей возьмём такси, а он нас встретит около своего дома и расплатится с шофёром. Я долго записываю его адрес, постоянно переспрашивая, как выразить тот или иной арабский звук соответствующей английской буквой. В итоге он ещё и заставляет меня несколько раз повторить это название уже с каким-то подобием арабского произношения.

В гостинице мы помогаем экипажам оформиться. На этом наши функции переводчиков заканчиваются, и, бросив вещи в номере, мы со спокойной душой и чувством выполненного долга идём на улицу ловить такси. "Добро" от наших командиров получено заранее. Никто особо не возражает; к идее навестить друга вдали от родины лётчики относятся с пониманием и, как мне кажется, с некоторой завистью.

Так или иначе, где-то в половине седьмого пропахший бензином здоровенный, как шаланда, старый "Бьюик" привозит нас в гости к Женьке.

Двор, где он живёт, представляет собой практически правильный квадрат, по внутреннему периметру которого стоят невысокие деревца с чахлой редкой листвой, а в центре находится детская площадка. Одна из сторон этого квадрата - широкая улица с оживлённым движением, по которой мы и приехали. Три другие стороны составляют длинные четырёхэтажные жилые здания.

Солнце ещё палит во всю, и народу во дворе немного. Несколько ребятишек возятся в песочнице, а за ними, сидя на лавочках, наблюдают человек шесть взрослых.

Когда наше такси останавливается, и я вылезаю из машины, с балкона второго этажа того дома, который стоит прямо напротив улицы, разносится до боли знакомый крик:

- Андрюха!!!!!

Женька машет нам руками и буквально через пару минут, выскочив из подъезда, бегом направляется к нам. Подбежав, принимается нас с Вовкой по очереди обнимать, продолжая орать на весь двор:

- Мужики! Вот это подарок! Какие вы молодцы, что к другу выбрались!!!

Наконец, он отлипает от нас, расплачивается с шофёром и что-то ему радостно и громко объясняет на совершенно непонятном нам арабском языке, постоянно жестикулируя и кивая в нашу сторону. Женька явно делится с ним своей радостью от встречи с друзьями, но хмурый местный таксист его эмоций не оценивает - молча берёт деньги, заводит мотор и уезжает.

Женьку это абсолютно не смущает. Он широко распахивает объятья и, не переставая лучезарно улыбаться и громко орать "Мужики!!!", опять принимается нас с Володькой обнимать и бурно выражать свой восторг. Его какое-то безумное возбуждение в определённой степени передаётся и нам. И уж, конечно, привлекает внимание соседей. Удивлённые шумом и криками, на балконах и в окнах домов, окружающих двор, начинают появляться люди, с интересом наблюдающие за нашей троицей. Женька, не обращая ни на кого внимания, продолжает обниматься и орать, причём, естественно, на родном русском языке, непонятном для многочисленных зрителей!

По всему видно, что район здесь приличный, тихий и такое проявление эмоций местный контингент наблюдает далеко не каждый день. Женька обнимает нас обоих за плечи и ведёт в сторону своего подъезда, постоянно выкрикивая что-то радостное.

Надо сказать, что Женькина оголтелость всегда вызывала у меня большую симпатию и даже некоторую зависть: я так бурно радоваться не умел. Ни один на один с кем-то, ни тем более на людях. Общаясь с Женькой ещё в Москве, я постоянно задавался вопросом: вот такое бурное проявление чувств, что это? Своего рода, "показательные выступления", стремление произвести впечатление на окружающих? Или же это некий порыв души, который просто невозможно сдерживать? Правильный ответ я так и не мог найти, а соответственно возникали и некие подозрения. Здесь же, в такой необычной обстановке, сомнений в Женькиной искренности у меня не остаётся никаких.

Безусловно, люди, сидящие вокруг на лавочках, наблюдающие за нами со своих балконов и из окон, догадываются, что происходит: встретились старые друзья, которые давно не виделись, ну, и радуются встрече. Но это другая страна, другие люди, другая психология и совсем другое восприятие того, что у нас называется проявлением эмоций. Совершенно чужие люди. Не незнакомые, а именно ЧУЖИЕ, и в силу незнания языка, ни понять, ни оценить всех нюансов они, конечно, не могут. И на самом деле нет им никакого дела до трёх русских, обнимающихся и кричащих во дворе. Их просто шум привлёк.

Но и Женька не обращает на окружающих абсолютно никакого внимания. Он просто радуется, бурно и искренне, совершенно не собираясь скрывать своих эмоций. Так радуется ребёнок, когда на Новый год Дед Мороз дарит ему именно ту игрушку, о которой он мечтал целый год. Никакой фальши или наигранности, радость в чистом виде! И становится мне стыдно за все мои подозрения. Ну, разве можно усомниться в искренности ребёнка?

Так с криками и постоянными обниманиями мы, наконец, входим в дом и поднимаемся в квартиру. Она оказывается совсем крошечной: спальня, где помещается только кровать, тумбочка и шкаф, кухня метров 5-6, да небольшая гостиная с диваном, креслом и журнальным столиком, на котором Женька заранее расставил всякие местные деликатесы и, конечно, много фруктов. Он страшно радуется селёдке и чёрному хлебу, по которым успел соскучиться, и, ни на минуту не умолкая, разливает по стаканам водку.

- Ну, мужики, за встречу! – И так орёт "ура!!!!!", что, наверное, весь район вздрагивает.

Привезённую мной "Столичную" приканчиваем очень быстро. Потом Женька достаёт местную иракскую водку, мутную, пахучую жидкость, и над столом разливается гнусный анисовый запах. Он запомнился ещё из детства, так пахло ненавистное лекарство от кашля. Кстати, и вкус примерно такой же. Хорошо, что мы начали со "Столичной", всё-таки со слегка замутнённым уже разумом эта отрава воспринимается поспокойней.

(Ассоциации…

Кстати об отраве. Вспомнилось, как однажды в институте, в очередной раз лишённый за что-то увольнения, я маялся в воскресенье от безделья с ещё несколькими курсантами, собратьями по несчастью. Спиртного в казарме, конечно, не было, но какому-то умнику пришла в голову мысль махнуть одеколона, мол, в нём ведь тоже спирт, и крепость подходящая. Французская парфюмерия тогда в свободной продаже ещё и не появлялась, а если кому-то и удавалось её купить, так это исключительно за рубежами родины, в "Берёзке" или в 100-й секции ГУМа. Поэтому в итоге нашли у кого-то в тумбочке одеколон "Гвоздика". В наше время им часто пользовались в качестве "средства спасения" от комаров(!), которые от этой, с позволения сказать, парфюмерии просто дохли. Ну, вот. Слегка разбавили одеколон водой, получилась совершенно мутная жидкость матово-белого цвета, и махнули… До сих пор не понимаю, как я сумел сделать несколько глотков этой гадости. Правда, пил я её в первый и последний раз в жизни. Никогда больше на такие уговоры не поддавался. Хотя предложения "употребить парфюмерию" поступали неоднократно.

Вернувшись из увольнения, курсант, у которого мы изъяли флакон этой самой "Гвоздики", стал искать злоумышленников. Много времени поиски не заняли: от четверых любителей парфюмерии, включая меня, гвоздичным ароматом разило на всю нашу огромную казарму. Хорошо ещё, что в тот выходной день начальство не устроило никаких проверок. А с пострадавшим курсантом, конечно, договорились. Он ведь был одним из нас, с аналогичным отношением к таким вещам…

Помню и ещё один интересный случай, когда я пил почти такое же жуткое зелье. Случилось так, что командира нашей языковой группы Юру С., с которым мы близко дружили, по определённым причинам отчислили из института. Накануне отбытия в часть приписки у него выдалась свободная ночь, и мы с дружками Геркой и Серёгой решили Юру проводить. Ну, и, конечно, нужно было где-то достать выпивку. Перелезли перед отбоем через забор и направились в расположенное неподалёку общежитие ликёроводочного завода, поскольку круглосуточных магазинов с продажей алкоголя тогда ещё не открывали, и больше достать выпивку было совершенно негде.

Надо сказать, общежитие это представляло из себя место любопытное: длинный двухэтажный кирпичный барак, очень похожий на нашу казарму (наверное, один архитектор строил и примерно в одно время). Внутри, зевая, ходили полуодетые девушки, которые в точности, как и курсанты в этот час, готовились "отходить ко сну". Они особо не стеснялись и не визжали, как это обычно делают в кино не совсем одетые женщины, когда к ним в комнату заходят мужики. Так, поглядывали на нас с некоторым любопытством и только. Большинство из них выглядели усталыми, как, впрочем, и должны выглядеть люди после напряжённого трудового дня.

Войдя в барак, где ни КПП, ни дежурных не было вообще никаких, мы остановились в растерянности. Но к нам довольно быстро подошла девушка лет двадцати в голубом шёлковом халатике:

- Вам, чего, мужики?

Мы объясняем, что нужна выпивка.

- Курсанты что ли?

Мы киваем.

- А тара у вас есть?

Мы переглядываемся, никакой тары у нас с собой, конечно, нет.

- Ну, естественно, - вздыхает девушка. – Ладно, пошли. Меня Валя зовут.

Мы поднимаемся на второй этаж, проходим метров двадцать по длиннющему коридору и, наконец, наша спутница стучит в дверь одной из комнат. Оттуда выглядывает совсем молодая девчонка в бигуди.

- Зой, тут ребятам нужно. У тебя бормотуха есть? Но они без тары, как обычно.

Зоя в ответ также вздыхает, говорит: - Сейчас, подожди, - и скрывается за дверью. Возвращается она через несколько минут, держа в руках три обычных прозрачных молочных бутылки с широкими горлышками, заткнутых кусками газеты. Залитая в бутылки жидкость мутного белого цвета выглядит, мягко говоря, неаппетитно.

- Вы чего, в первый раз у нас это берёте? – интересуется Валя, заметив наши погрустневшие лица. Мы молча киваем.

- Понятно. С вас, кстати, три рубля с учётом тары. Это не водка, конечно, такой полуфабрикат. Гадость, в общем-то. Случайно не девчонок собрались угощать?

- Не, - качает головой Серёга, протягивая ей трёшку, - мы друга провожаем. Далеко.

- Ну, тогда сгодится. Первая тяжело идёт, а потом уже нормально…)

Именно эти слова девушки по имени Валентина я и вспоминаю, когда Женька угощает нас с Володькой "микстурой от кашля". Потому что он говорит практически то же самое:

- Вы, мужики, особо не принюхивайтесь, глотайте сходу и всё. Первая идёт сложно, а потом… Уж извините, со "Столичной" у нас тут напряг. Но это лучшее из всего, что есть, поверьте.

В итоге Женька оказывается совершенно прав. Как и Валентина. Приняв пару рюмок, мы перестаём обращать внимание на запах и вкус. Хотя надо признать, иракская анисовая водка оказывается всё же не такой противной, как промежуточная продукция московского ликёроводочного завода…

…На следующее утро, а, вернее, уже почти в обед, нас с Володькой, поселенных в один номер, поднял штурман моего экипажа. Разбудил мягко, я бы даже сказал, ласково, с пониманием разглядывая нашим опухшие морды. Причём сделал это буквально за полчаса до выезда из гостиницы, тем самым дав нам поспать по максимуму.

Махнув на ходу кофе, мы погрузились в автобус и поехали в аэропорт. А по дороге, естественно, пытались вспомнить, чем вчера всё закончилось, и как мы попали под утро в гостиницу…

НЮАНСЫ РАДИООБМЕНА

В целом все полтора с лишним года наших челночных полётов, с весны 72-го по конец 73-го, я работал совершенно нормально, ничуть не хуже других. Никаких замечаний, нареканий не получал. Но однажды всё-таки допустил непростительную ошибку. Правда, благодаря второму пилоту, ни до каких серьёзных последствий не дошло. Никому я об этом не рассказывал, стыдно было. Но то, что случилось, серьёзно повлияло на моё отношение к сути бортперевода и заставило относиться к этой работе с большой ответственностью. Ну, а самое главное – я совершенно чётко осознал, что в этой профессии нет и быть не может никаких мелочей, вроде бы не очень важных, имеющих какое-то второстепенное значение…

Дело было весной 1973 года. К тому времени я уже год отлетал бортпереводчиком. Конечно, и опыт накопился, и навыки необходимые, да и чувствовал я себя в эфире гораздо увереннее. И расслаблялся чаще. Двигали мы в тот раз в Сирию, в Алеппо (он же Халеб). В очередной контрольной точке в зоне Анкары я сообщил диспетчеру наши координаты и расчётное время выхода из зоны. Тот всё подтвердил, никаких новых указаний не последовало. Я отключился и с чувством выполненного долга вернулся к чтению прихваченного из дома журнала "Новый мир", где впервые напечатали почти криминальный по тем временам роман "Мастер и Маргарита". До следующего сеанса связи оставалось ещё почти полчаса.

Минут через десять эфир неожиданно оживает, и диспетчер с вышки Анкары даёт указание занять более высокий эшелон. Связь в этот раз резко ухудшается; идёт какой-то треск, заглушающий голос с земли. Выслушав сообщение, я не повторяю всё полностью, а лихо отвечаю "Принято" ("Roger") и отключаюсь. И это серьёзная ошибка.

Мы идём на эшелоне 210 (немногим меньше 6,5 километров). В соответствии с указанием диспетчера, следует занять эшелон 235, то есть подняться примерно на семьсот метров.

Ничтоже сумняшеся, я передаю это указание командиру. Тот стандартно отвечает:

- Принято. Занимаю эшелон 235.

Машина идёт вверх. И тут раздаётся возглас второго лётчика:

- Что за чёрт?! Командир, вижу борт на два часа, двигает почти встречным курсом и тоже, вроде, вверх пошёл.

- Прекращаем набор высоты, - отзывается командир. - А ну-ка, курсант, запроси ещё раз, какой нам эшелон занять, пусть подтвердят.

Я опять связываюсь с диспетчером, чувствуя уже неладное:

- Ankara control. This is Aeroflot one six five four. Confirm climbing flight level two three five. Over.

(Анкара контроль. Это Аэрофлот один шесть пять четыре. Подтвердите набор эшелона два три пять. Приём.)

На несколько секунд в эфире воцаряется тишина, слышен был только характерный треск помех. Я напрягаюсь. Наконец, диспетчер просыпается:

- Aeroflot, repeat your tail number. Repeat your tail number!

(Аэрофлот, повторите ваш бортовой номер. Повторите ваш бортовой номер!)

Я повторяю:

- This is Aeroflot one six five four. This is Aeroflot one six five four.

(Это Аэрофлот один шесть пять четыре. Аэрофлот один шесть пять четыре.)

И вдруг диспетчер буквально орёт в эфир. Причём голос его звучит теперь очень громко и чётко, микрофон он к себе ближе подвинул что ли?

- Aeroflot one six five four, negative, negative! Stop climbing flight level two three five! Maintain flight level two one zero! Confirm! Confirm!

(Аэрофлот один шесть пять четыре, отставить, отставить! Прекратите набор эшелона два три пять! Сохраняйте эшелон два один ноль! Подтвердите! Подтвердите!)

Я уже понимаю, в чём дело, и холодный пот меня, как положено, уже прошибает, но всё-таки стараюсь взять себя в руки и невозмутимым голосом, будто и не волнуюсь вовсе, выдаю в эфир:

- Ankara control, roger. I confirm. We stop climbing flight level two three five. We maintain flight level two one zero. Over.

(Анкара контроль, принято. Подтверждаю. Прекращаем набор эшелона два три пять. Остаёмся на эшелоне два один ноль.)

Также как могу спокойно передаю командиру указание диспетчера. Тот поворачивается ко мне через кресло и, прищурившись, сурово спрашивает:

- Ну, и что это было, курсант?

- Наверное, диспетчер перепутал наш бортовой с кем-то другим.

- Ну, да. И я даже знаю с кем именно, - командир кивает в сторону правого лётчика. – Это я и сам примерно понял. А ты-то ни в чём не ошибся?

- Нет, - начинаю я, было, и опускаю глаза, совсем, как школьник, не выучивший урок и ни за что не желающий в этом признаваться. – Ну… почти нет.

- Вот именно это "почти" меня больше всего и интересует. Давай, излагай.

- Ну… в общем…

- Докладывай чётко и по делу. Как положено.

- Когда диспетчер дал указание изменить эшелон, я подтвердил, что принял сообщение. А наш бортовой номер не повторил. Это всё.

- А, может, он в своём сообщении другой номер указал, а ты не понял или не расслышал?

- Да, нет, - я, наконец, решаюсь взглянуть командиру в глаза. – Он сказал именно наш номер, совершенно точно.

На самом деле теперь я уже в этом не уверен на сто процентов. Но признать ТАКУЮ ошибку не могу. Это уже чересчур, полный непрофессионализм. Здесь я решаю стоять насмерть.

- Ладно, - он согласно кивает, - будем считать инцидент исчерпанным. Моралей я тебе читать не буду. По-моему, ты и так всё понял. Ты же член экипажа! И во многом конечный результат зависит и от тебя тоже. Бдительность терять ни в коем случае нельзя. Всё, забыли. Но смотри, курсант! - Он грозит мне пальцем и, видя полную мою подавленность, неожиданно улыбается. А потом отворачивается к лобовому стеклу, возвращаясь к прямым своим обязанностям.

Действительно, больше ни от командира, ни, естественно, от экипажа даже намёков никаких нет на этот инцидент. Но сам себе я делаю суровый выговор:

"А если бы второй пилот его не увидел, а если бы мы в облаках летели? Ты, Андрюша, совсем охренел! Раздолбай! Расслабился, решил, что всё уже знаешь, опыта достаточно. Вроде, чего сто раз этому диспетчеру наш номер повторять, всё ведь одно и то же. Ну, мелочь просто. Вот тебе и мелочь, вот тебе и результатики!"

Естественно, до конца этого полёта я больше вообще ни на что не отвлекаюсь. И так прижимаю к голове наушники, что потом уши болят. И уж, конечно, "Мастера и Маргариту" в том рейсе я так и не дочитал…

В ГОСТЯХ У ШТУРМАНА

С самого первого полёта у меня возникло желание хоть недолго посидеть в полёте на месте штурмана, в его прозрачном конусе в носовой части самолёта, прочувствовать окружающее со всех сторон небо. Такую панораму ни с какого другого места в самолёте увидеть было нельзя. Однако сделать это оказалось не так просто. Штурман вечно был занят: то сверял курс с разложенной у него на столе картой, то занимался какими-то расчётами, то общался с командиром. Конечно, я много раз заглядывал туда, но этим всё и ограничивалось; не мог я отвлекать человека от работы. И желание моё долгое время так и оставалось только желанием. Но однажды это всё-таки случилось.

Мы возвращались из Египта, уже пересекли границу Союза, радист прогнал меня со своего рабочего места, и делать мне было совершенно нечего. Я прилёг на скамейку вдоль борта в отсеке для сопровождающих и читал книжку. Неожиданно из пилотской кабины выходит штурман и, доставая из пачки сигарету, обращается ко мне:

- Хочешь, посиди у меня пока, а я покурю.

По инструкции курить в самолёте, конечно, не разрешалось. Но экипаж во многих случаях самостоятельно ограничивал это требование только кабиной пилотов. А в "пассажирском" отсеке народ иногда курил; всё-таки курящему человеку выдержать без сигареты многочасовой перелёт сложно. Курили не все сразу, конечно, по очереди, чтобы дым не накапливался; окошко-то приоткрыть нельзя.

Штурман с нескрываемым удовольствием вдыхает в себя сигаретный дым, а я, бросив книжку, бегом занимаю его место. Сажусь в крутящееся кресло и разворачиваюсь вперёд по курсу самолёта.

Какое-то время сижу, не шевелясь, застыв от нахлынувших эмоций. Перед глазами нет ничего, кроме бескрайнего голубого неба с редкими белыми пятнами облаков, да ещё земли далеко внизу. Создаётся впечатление, будто прозрачный конус, в котором я сижу, парит в воздухе совершенно самостоятельно, без какой-либо посторонней помощи. Кажется, я лечу в пространстве в полном одиночестве.

Но в то же время за спиной ощущается многотонная машина с сидящим в ней экипажем, длинным фюзеляжем, огромным количеством самых разных приборов и механизмов, с широко распластанными крыльями, на которых гудят мощные винтовые двигатели. А я нахожусь в самой передней части этой металлической махины, дальше лишь небо, и будто бы именно от меня и только от меня зависит её движение в пространстве.

В общем, чувства мои в тот момент были очень противоречивыми. Но в целом… От такой потрясающей картины перед глазами просто захватывало дух!

Совершенно выпав из реальности, я вздрагиваю от неожиданности, когда вернувшийся штурман кладёт мне руку на плечо:

- Извини, курсант, мне работать надо…

Был и ещё один случай, когда я сунулся к штурману в его "кабинет". Причём уже безо всякого приглашения, по собственной инициативе.

Шёл октябрь 1973 года, разгар арабо-израильской войны. Тогда командование запретило летать днём, только в ночное время. Вот ночью мы и возвращались домой, летели над Средиземным морем. Где-то ближе к выходу из зоны контроля греческих Афин я принял с земли сообщение, что впереди у нас грозовой фронт, и что, возможно, нужно будет изменить курс. Передал эту информацию командиру и глянул в лобовое стекло. Там впереди что-то вспыхивало, но было ещё далековато, подробностей не разглядеть. Я решил подождать подтверждения об изменении курса, заодно и поближе подлетим.

Минут через десять вышка Афин даёт указание о том, чтобы обойти грозу, слегка изменив курс и заняв более высокий эшелон. Я опять всё докладываю и теперь уже решаю посмотреть на природное явление повнимательней. А лучше всего рассмотреть что-то в небе можно, конечно, из прозрачной кабины штурмана. Бросить связь с землёй я, естественно, не могу, но удлинённый провод наушников даёт мне возможность перемещаться по самолёту.

Я пролезаю под креслом бортинженера и оказываюсь рядом со штурманом. Стараясь не мешать ему, сажусь на пороге и смотрю вперёд. Там разворачивается совершенно грандиозное зрелище.

В нескольких километрах от нас почти прямо по курсу висит в воздухе большое скопление облаков, которые сверху освещаются яркой луной. А в самих облаках то и дело вспыхивают молнии, подсвечивая их изнутри каким-то загадочным сиреневым цветом. Я, конечно, много раз наблюдал грозу с земли, но там молнии так часто не сверкали. Здесь же в небе они вспыхивают почти постоянно; гаснет одна вспышка и тут же возникает другая. Такой потрясающий небесный фейерверк!

Никогда в жизни не видел ничего похожего. Сижу и смотрю, совершенно заворожённый этим изумительным и изумляющим видением. Как-то само собой представилось (наверное, потому, что летим мы почти над Грецией), как там, в этих облаках сидит греческий бог Зевс-громовержец и мечет молнии в нехороших людей…

Отрывает меня от этих философских мыслей голос диспетчера с вышки Афин: мы выходим из зоны их контроля. C большим сожалением возвращаюсь на своё рабочее место. Ведь красота просто необыкновенная! И в полном смысле неземная. Ещё подумал, что этим потрясающим зрелищем, как и водой и огнём, можно любоваться бесконечно. Вот только возможность такая есть далеко не у всех. И уж, конечно, ни у кого нет возможности делать это бесконечно. Тем больше нужно ценить неповторимые моменты, когда у тебя перед глазами творится такое чудо…

БЕЛОРУССКАЯ ОДИССЕЯ - ЗЯБРОВКА

Во второй половине лета 1973 года случилась у меня интересная командировка в Белоруссию. Километрах в тридцати от Гомеля располагался посёлок с чудным названием Зябровка, которое у меня ассоциировалось одновременно и с африканской "зеброй" и с белорусским "зубром". Местом назначения был не сам посёлок, конечно, а расположенная там авиабаза, на которой дислоцировался полк дальних сверхзвуковых бомбардировщиков "ТУ-22".

Года за полтора до этого здесь был организован большой учебный центр, где готовили лётчиков с Ближнего Востока, точнее из Ирака. Естественно, основную переводческую работу в центре выполняли многочисленные ребята с Востока, которые трудились и на лекциях, и на занятиях и вообще везде, где требовалось переводить.

Нас, курсантов с Запада, откомандировали семь человек: четверо (включая меня) из одной учебной группы; на тот момент мы перешли на четвёртый курс. Ещё трое ребят были на год старше нас, пятикурсники. Добирались по отдельности. Мы четверо загрузились в отдельное купе. Всю дорогу, с небольшим перерывом на сон, занимались тем, что пили пиво.

Ещё до отъезда из Москвы приняли коллективное решение поставить эксперимент. Задача заключалась в том, чтобы определить, сколько человек может ничего не есть и не пить, кроме пива. Соответственно, каждый притащил с собой не по одной бутылке, и к моменту отправления с Белорусского вокзала купе наше просто ломилось от пива. Причем, по установленным нами же правилам, этого напитка можно было пить столько, сколько хотелось. Но при этом абсолютно ничего другого, кроме пива. Всё, что прихватили с собой, мы выпили довольно быстро, пришлось ещё бегать в вагон-ресторан и добавлять.

Справедливости ради, надо отметить, что с точки зрения его чистоты, эксперимент не удался. Просто времени не хватило: выехали мы из Москвы во второй половине дня, ближе к вечеру и уже рано утром на следующий день прибыли в Гомель. Но зато получили массу удовольствия, да и время в пути пролетело совершенно незаметно.

Из Гомеля нас на автобусе отправили к месту назначения, и уже к полудню мы предстали перед начальством, которое поставило нам "боевую задачу". А заключалась задача вот в чём.

Через несколько месяцев, когда здесь, в Зябровке должно было закончиться обучение очередного курса иракских лётчиков, Советский Союз планировал передать Ираку десяток боевых самолётов "ТУ-22" и два учебных (спарки). Предполагалось, что в иракские края они полетят своим ходом, ну, и, соответственно, требовались бортпереводчики, чтобы этот полёт обеспечивать. Самолёт был серьёзный, не то, что наш любимый и уже родной "сарай" "АН-12", где всё вдоль и поперёк изучено вплоть до последней стойки. "ТУ-22", скорее, походил на истребитель, только больший по размерам. Стремительный остроносый профиль, скошенные назад крылья, два больших вытянутых двигателя по бокам с каждой стороны от вертикального стабилизатора. В общем, очень красивый самолёт. И, конечно, невероятно мощный.

Поскольку в основном экипаже места для бортпереводчика тоже, естественно, не предусматривалось, то лететь в Ирак мы должны были в верхней кабине спарки, рассчитанной на одного инструктора. Сразу стало ясно, что из семи человек полетят в итоге только двое (поскольку иракским ВВС предполагалось поставить всего две спарки), но кто именно будет выполнять этот ответственный полёт, заранее никто не знал. Поэтому обучение проходили все семеро. На всякий случай.

Любопытным был сам подход к этим занятиям: нас готовили так, будто мы должны самостоятельно пилотировать этот огромный и сложный самолёт! То есть изучалась вся материальная часть от начала до конца: конструкция самолёта, двигателей, устройство шасси, электро- и радиооборудование, действия в аварийных ситуациях, вплоть до порядка экстренного покидания машины и т.д. и т.п.

Прямо на краю аэродрома, где постоянно проходили тренировочные полёты, стоял учебный корпус, в котором мы и трудились. Занятия проходили по такой схеме: с утра преподаватель из числа местных специалистов в течение минут десяти-пятнадцати объяснял нам основы очередного предмета, а потом уходил, оставив задание на день, типа "выучить от сих до сих". И целый день мы торчали в учебном классе, предоставленные самим себе. Какое-то время пытались читать учебник, но недолго. Вскоре все начинали поглядывать в окно, зевать, всё чаще выходить на перекур, а потом приступали к игре "в коробок". То есть, спичечный коробок лежал на столе, одним концом выступая за его край, и щелчком большого пальца нужно было поставить его вертикально или на ребро. За это начислялись соответствующие очки. Игра примитивная и старая, как мир, но достаточно азартная и эффективно убивающая время. Думаю, с ней был хорошо знаком каждый советский заключённый.

Так мы целый день и развлекались. Шесть часов "занятий" с перерывом на обед. Уходить раньше категорически запрещалось. Вот и маялись. Во второй половине дня, как и положено, предполагалась ещё и самоподготовка, но здесь контроль был слабее, а, значит, и возможностей слинять больше. Чем мы и пользовались.

После окончания курса изучения каждого предмета, то есть каждые две-три недели, нам устраивали зачёты. Сдавать было несложно, поскольку "экзаменаторы", те же местные офицеры, которые нам и "преподавали", никаких особых требований не предъявляли. Они тоже прекрасно понимали, что за полтора месяца пилотами мы не станем, да и реально полетят далеко не все. В общем, обучение наше носило достаточно формальный характер, хотя какие-то базовые знания мы всё же получили. Ну, и интересно всё-таки было в определённой степени.

Поселили нас в местной казарме при аэродроме, где жил в основном обслуживавший персонал и некоторые, не местные, лётчики. Она представляла собой старый одноэтажный барак, с длинным коридором из конца в конец, вдоль которого располагались комнаты с койками и тумбочками, ничего более. Нашу группу разместили в большом "номере", человек на пятнадцать, правда, никого больше не подселяли. Естественно, все "удобства" общие, в конце коридора. Практически та же казарма, только дисциплины почти никакой.

Пробыли мы в Зябровке больше полутора месяцев. В сентябре стало холодать. Согревались старым, как мир, и поколениями проверенным способом: алкоголем. В местной лавке продавалось совершенно изумительное вишнёвое вино. Ничего более классного мне в жизни пить не приходилось. Вкус такой же, как у очень качественного вишнёвого сока, терпкий с небольшой кислинкой, ну, всё, как положено! Да ещё и стоила эта прелесть даже по тем временам совсем дёшево - меньше рубля. Я потом и в Москву захватил с собой несколько бутылок.

В качестве альтернативы так полюбившейся нам вишнёвке пили специфический местный напиток под названием "шпага". Это был разбавленный дистиллированной водой чистый спирт, который регулярно выдавался авиационным техникам для протирки чего-то (типа "оптических осей") в самолёте. Мудрые техники придумали таскать "шпагу" с аэродрома в обычных грелках, которые по несколько штук навешивались под рабочий комбинезон. Естественно, габариты человека при этом увеличивались, но часовые на КПП то ли не замечали таких изменений, то ли не хотели замечать, а, скорее всего, им просто тоже перепадало за "отсутствие бдительности".

День раздачи "шпаги" был известен заранее, и весь наш большой барак готовился. Ситуация очень напоминала канун какого-нибудь большого советского праздника вроде Первого мая или Седьмого ноября, когда начинается весёлая суета, закупаются продукты, режутся салаты, что-то жарится на общей кухне. А предвкушение праздника, как известно, часто сладостнее самого праздника. "Шпагу" не просто ждали, её вожделели! Курсанты народ очень общительный, мы быстро подружились со всеми обитателями общежития, и местные ребята, совершенно бескорыстно и щедро делились с нами этим нектаром.

Когда в казарму ближе к вечеру прибывали заветные грелки, начиналось всеобщее веселье. Правда, праздновали не все вместе, всё же армия, порядок какой-никакой нужно соблюдать. Разбредались по комнатам, и уже своим узким кругом, с "особо приближёнными" друзьями активно потребляли волшебный напиток. Потом, через несколько часов, конечно, начиналось всеобщее братание либо в длиннющем коридоре, либо на площадке перед входом в барак, куда без конца выходили покурить сильно нетрезвые мужики. Самое интересное заключалось в том, что все, включая руководство, об этом, видимо, прекрасно знали. Во всяком случае, никаких серьёзных полётов или иных мероприятий на следующий после раздачи "шпаги" день никогда не планировалось.

Кроме вишнёвки и "шпаги", развлечений особых не было. Не помню, чтобы мы смотрели телевизор (по-моему, он в нашем бараке просто отсутствовал). Несколько раз ездили в выходные дни на обычном рейсовом автобусе в Гомель, правда, город на меня большого впечатления не произвёл. Активно играли с лётчиками и техниками на бильярде, иногда ходили в кино, но в основном развлекались вместе со всеми на танцах. Местная дискотека устраивалась по вечерам под открытым небом на большой поросшей травой площадке, окружённой деревьями и кустами. На столбах вокруг висело несколько мощных громкоговорителей, из которых на половину Белоруссии разливались песни ставшего тогда очень популярным Юрия Антонова: "Только где ты, где ты, середина лета…".

Не обходилось и без конфликтов, конечно. Красавцы-курсанты с нашего Восточного факультета (да ещё и из самой Москвы!) вызывали очень живой интерес у местных девчонок. Совершенно другие, отнюдь не самые интеллигентные эмоции проявляла мужская половина зябровской молодёжи. Крепкие белорусские парни не раз колотили интеллигентных москвичей. Однако курсанты и не думали сдаваться. Воспитанные в лучших традициях славного военного института, к тому же будущие офицеры(!), они с завидным упорством вновь и вновь появлялись каждый вечер на танцплощадке, демонстрируя полное презрение к опасности и продолжая своё чёрное дело по отбиванию красавиц у местной шпаны.

Неизвестно, чем бы всё это закончилось, но в какой-то момент у нашей курсантской братии появился вожак – крепкий паренёк со странной кличкой "Железяка". Прямо как Ермак или Стенька Разин. Уж не знаю, по какому принципу он получил такую кликуху, может, была фамилия похожа, а, может, характер железный. Так или иначе, Железяка в полном присутствии обеих сторон сразился один на один с предводителем местных агрессоров и победил!

После этого, как ни странно, наступил, реальный коренной перелом. Местные зауважали Железяку, а за ним и всех остальных курсантов. Стороны решили, что пора зарыть топор войны и выкурить трубку мира. Если настойчивость и упорство необходимы во время боевых действий, то при налаживании мирной жизни больше нужна дипломатия. А курсант ВИИЯ, он ведь не только будущий офицер, но в значительной степени и будущий дипломат. В итоге сторонам каким-то образом удалось договориться и по основному вопросу, которым, конечно, были девчонки (может, поделили их как-то?). Так или иначе, драки прекратились.

Наша "западная" группа в это "великое противостояние" не вмешивалась, мы просто мирно наблюдали весь конфликт со стороны, исходя из того, что всё равно надолго здесь не задержимся.

Когда курс нашей подготовки подходил к концу, руководство устроило несколько практических занятий. Одним из них была тренировка на катапульте. Тренажёр находился в просторном помещении, похожем на спортзал, всё того же учебного корпуса. На высокой металлической штанге было установлено пилотское кресло, которое выстреливалось вверх к самому потолку, а потом резко падало вниз, и у пола человек также резко из кресла выталкивался чем-то вмонтированным в спинку. Каждого прогнали на этом тренажёре по несколько раз, и всё время объясняли, как надо сгруппироваться, чтобы избежать ненужных проблем типа вывихов, переломов и т.п. Заканчивалось всё в каждом случае одинаково: после удара в спину, человека выбрасывало на разложенные тут же на полу маты, что называется, "мордой в землю". Удовольствие было крайне сомнительное, а сама процедура не очень понятной. Однако нас, конечно, никто не спрашивал. Действовал приказ "Выполнять!", мы и выполняли.

Но организовали нам и другое практическое занятие, совершенно замечательное, яркое, которое чётко отпечаталось в памяти на всю жизнь (правда, катапульта тоже по-своему запомнилась). Руководство решило, что мы должны хотя бы один раз полетать на изучаемом самолёте. План полёта включал взлёт, подъём на высоту в три километра, выполнение там "коробочки", потом снижение до трёхсот метров, ещё одна "коробочка" и приземление. "Коробочкой" или "аэродромным кругом" называется схема захода на посадку, когда самолёт летит по прямоугольнику и выполняет четыре разворота (почему-то у лётчиков это называется именно "разворот", а не "поворот"), а потом садится.

В процессе всего обучения мы ходили в полученных здесь же на аэродроме синих лётных комбинезонах. Теперь же нам выдали ещё и настоящие "лётчицкие" шлемы, большие, белые, с надвигавшейся на глаза тёмной солнцезащитной панелью. Кроме того, видимо, для пущей убедительности, нам было приказано весь полёт выполнять с надетой кислородной маской.

Задача заключалась в том, чтобы отработать радиообмен с землёй. Для этого, пока один из нас летал, кто-нибудь из оставшихся дежурил на аэродромной вышке, выполняя роль диспетчера. Друг с другом мы общались, конечно, на английском.

Каждый из нашей семёрки уже много раз летал в качестве бортпереводчика, поэтому терминология никаких вопросов вообще не вызывала. Другое дело сам полёт на "ТУ-22". Всё-таки реактивный самолёт, скорости совсем другие. Не то, чтобы я очень сильно нервничал, нет. Но волнение, конечно, было. Наверное, такое же, как и перед самым первым моим полётом на "АН-12".

…Утро в тот день выдалось солнечное и тёплое. На небе почти ни облачка. Летай - не хочу! Нас семерых построили около диспетчерской вышки и, конечно, дали очередные "ценные указания", как же без этого. Потом дежурный старлей повёл первого к стоявшему недалеко самолёту. Остальные дружно забрались на вышку и с высоты наблюдали за взлётом. Тоже зрелище классное!

Издалека, действительно, очень похожий на истребитель, "ТУ-22" подруливает к ВПП и останавливается. Даже сквозь толстые стекла диспетчерской вышки до нас доносится мощный рёв турбин, самолёт словно приседает, затем резко срывается с места, быстро разбегается по полосе и взмывает в небо. Какое-то время мы следим за ним, но вскоре он превращается в маленькую тёмную точку, а потом и вовсе пропадает из глаз. Теперь это лишь зелёная отметка на радаре. Полёт продолжается минут пятнадцать. Потом машина приземляется, выбрасывает тормозной парашют и, прокатившись какое-то время по рулёжке, замирает недалеко от вышки. Идёт следующий из нас, и всё повторяется.

Ближе к полудню подходит и моя очередь. Замирая от волнения, я здороваюсь с пилотом, залезаю по приставной лестнице в кабину и осматриваюсь. Следом поднимается сопровождающий меня старлей. Стоя на лестнице, он помогает мне пристегнуть всё, что нужно, и на всякий случай ещё раз объясняет, как пользоваться рацией. Потом уходит и откатывает за собой лестницу. Я задвигаю фонарь кабины.

- Ну, что, курсант, - раздаётся в наушниках голос пилота, - как устроился?

- Порядок.

- Тогда поехали!

Он включает двигатель и на малых оборотах двигает самолёт к началу ВПП, а я тем временем связываюсь с вышкой и провожу обычный при взлёте обмен информацией. Наконец, мы выходим на исходную позицию, лётчик добавляет оборотов, двигатель начинает дико реветь. Самолёт дрожит и приседает, как будто его чем-то придавили к земле. Вспоминается строчка из песни Визбора: "Человек, сидящий верхом на турбине, - капитан ВВС Донцов…". Капитаном ВВС я себя не чувствую, а вот человеком, сидящим верхом на турбине, пожалуй. Просто кожей ощущаю огромную мощь этой машины, все её бесчисленные лошадиные силы. Впечатление такое, что невероятно сильный конь рвётся из стойла на простор, а его не пускают, и он вот-вот оборвёт всякие уздечки, ремни, всё остальное, что его сдерживает, и умчится вдаль, не разбирая дороги.

Рёв двигателя достигает какой-то критической точки, пилот отпускает, наконец, тормоза и самолёт, сильно вибрируя, стремительно мчится по полосе. В кабине всё дрожит, прыгает, что-то постукивает, а меня буквально вдавливает в спинку кресла. И вдруг всё дребезжание стихает, и машина, оторвавшись от земли, взмывает вверх к облакам. Летим!

Ощущения свои сопоставить мне просто не с чем. Конечно, вспоминается, как первый раз взлетал в "АН-12", но это совершенно не то. Всё равно, что сравнивать велосипед с "Феррари".

Самолёт тем временем стремительно набирает высоту. Ошалев от нахлынувших эмоций, я чуть было не пропускаю свой выход в эфир, когда мы занимаем эшелон для полёта по "коробочке". Хорошо, что информацию с земли запрашивают.

Сделав три разворота, самолёт входит в четвёртый. В наушниках раздаётся голос лётчика:

- Курсант, я сейчас снижаться начну, и у нас тут с тобой возникнет интересное явление, почти невесомость. Смотри не прозевай!

- Понял, спасибо, - откликаюсь я с благодарностью.

Машина резко, почти отвесно идёт вниз. Ощущение такое, что все внутренние органы перемещаются куда-то вверх, ближе к голове. Я поднимаю руки и обнаруживаю, что удерживать их в воздухе не требует вообще никаких усилий. Вот она, невесомость! Навстречу с катастрофической скоростью летит земля, двигатель ревёт, а руки у меня просто болтаются в воздухе. Только вот продолжается всё это, к сожалению, совсем недолго. Через несколько секунд самолёт плавно возвращается к горизонтальному полёту. Я внимательно слежу за приборами; высотомер замирает на отметке в триста метров. Заняв более низкий эшелон, мы делаем четыре положенных разворота и идём на посадку.

Моя кабина расположена на самом верху, выше лётчика, и обзор отсюда открывается потрясающий. Земля стремительно приближается, вот уже и полоса, как обычно со следами торможения, чёрными от самолётных шасси. Наконец, жёсткое касание и опять вибрация. Свистят тормоза, потом хлопок и небольшой рывок, видно, раскрылся тормозной парашют. Мы уже медленно съезжаем с полосы, по рулёжке направляемся к вышке, останавливаемся, и через несколько мгновений замолкают двигатели. Всё, полёт окончен. Жалко, с таким бы удовольствием ещё полетал!

Вылезаю из машины и с удивлением обнаруживаю, что спина-то вся мокрая. Всё-таки здорово меня пробрало. Но ощущений этих невероятных я уже никогда не забуду…

Вскоре командировка наша закончилась и мы вернулись в Москву. И вот, что интересно. Вечером в день приезда я зашёл в гастроном № 40, который располагался рядом с площадью Дзержинского (ныне – Лубянская площадь), прямо за зданием КГБ СССР (квартира, которую мы с Таней в то время снимали, была совсем недалеко). Направился в винный отдел, чтобы купить что-то соответствующее к ужину. И кого же я там встретил? Несколько своих близких друзей из нашей учебной группы! Как мужики там оказались (это же далеко от института!), сейчас уже не помню. Тут важнее другое: мы не виделись больше полутора месяцев и в первый же вечер нос к носу столкнулись не где-нибудь, а именно в винном отделе! Вот, уж, действительно, "место встречи изменить нельзя".

Месяца через три я узнал, что "ТУ-22" в Ирак действительно перегоняли двое переводяг из нас семерых, торчавших в Зябровке: один из моей учебный группы, второй со старшего курса. Меня на эту работу по какой-то причине не пригласили. Впрочем, я особо не расстраивался. Уже навалились другие дела, другие командировки, было не до сожалений.

Буквально через месяц после нашего возвращения из Белоруссии произошло вообще из ряда вон выходящее событие: началась война…

НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

Наступил октябрь 1973 года. Шестого числа на Ближнем Востоке разразилась настоящая война ("война Судного дня"), которая была очень быстротечной (всего восемнадцать дней), но от этого не стала ни менее кровопролитной, ни менее страшной. Как будто в ответ на нападение израильтян в июне 1967 года ("шестидневная война"), спустя шесть с небольшим лет, египетские и сирийские войска начали внезапное наступление на Израиль. При этом буквально через полчаса после своей атаки официальные Каир и Дамаск объявили, что именно Израиль начал эту "чудовищную агрессию", а Египет и Сирия, мол, только защищаются. Так или иначе, военные действия велись с обеих сторон очень активно.

Война эта, конечно, стала совершенно неординарным событием в нашей бортпереводческой жизни. Хоть и длилась она недолго, но впечатлений оставила множество. Самых разных.

Наши полёты автоматически перешли в категорию "участие в боевых действиях". Однако начальство такую трактовку не признавало, а точнее, просто не давало никаких официальных определений. Ну, летали раньше, пусть также летают и теперь, никакой разницы. Мы и летали как прежде, хотя степень риска, опасности для жизни возросла неизмеримо. В любой момент бортпереводчики вместе с экипажами могли попасть и под бомбёжку и под обстрел. Правда, справедливости ради надо признать, что случаев обстрела наших транспортных самолётов в воздухе я не припомню. Но то, что этого не случилось, совсем не означает, что такого не могло быть.

В воспоминаниях о тех событиях один из курсантов нашего института (с Востока) писал, что начальство обещало награждать бортпереводчиков за пять полётов медалью, а за десять – орденом. Я тоже об этом в своё время слышал, и ещё о том, что ребят с Запада, участвовавших в этих авиационных операциях, особенно, конечно, во время октябрьской войны 1973 года, должны были, так или иначе, наградить вообще всех. Но между словом и делом в данном случае оказалась пропасть. Конечно, кого-то наградили, но далеко не всех, и в основном это действительно были члены партии. Орден Красной звезды получил, например, командир нашей учебной группы (с первым английским), конечно, член КПСС, старший сержант Серёжа Гаврилов, который совсем недавно, к огромному моему личному и общему для всех моих друзей сожалению, от нас ушёл. То, что Сергея наградили боевым орденом, было совершенно справедливо и закономерно. Он активно и много летал, никак не меньше рядовых курсантов. И я могу с полной ответственностью подтвердить, что боевые действия его коснулись самым непосредственным образом.

Так случилось, что в те октябрьские дни, в самом начале войны наш борт приземлился в Каиро-Вэст буквально через полчаса после того, как аэродром подвергся жёсткому налёту израильской авиации, с интенсивной стрельбой и бомбёжкой. При заходе на посадку мы видели, как местные пожарные расчёты тушили догорающие самолёты и аэродромные постройки, убирали с окраин ВПП громоздкие обломки. Приземлились мы, тем не менее, без происшествий. Когда вылезли из самолёта, я увидел невдалеке группу мужиков, среди которых узнал Серёгу Гаврилова. Вот-вот должна была начаться разгрузка нашего лайнера, моё присутствие особо не требовалось, поскольку все операции уже давно были отработаны и доведены до автоматизма, и я ненадолго отпросился у командира повидаться с друзьями. Серёга выглядел необычно возбуждённым. Размахивая руками и немного путаясь в словах, он поведал мне, как совсем недавно тут всё грохотало и взрывалось. Атака с воздуха началась совершенно внезапно, никто ничего такого не ожидал. Несколько наших "АН-12" спокойно разгружались. И вдруг кто-то истошно заорал "Воздух!!!"

В небе появились несколько чёрных точек, которые через считанные секунды превратились в стремительно приближавшихся "Фантомов". На очень низкой высоте они с диким рёвом пронеслись над аэродромом, стреляя из пушек и сбрасывая бомбы. Естественно, началась паника, народ прятался кто куда. Один молодой парнишка из какого-то нашего экипажа от страха залез под бензовоз, цистерна которого, как потом выяснилось, была под завязку заполнена топливом.

- Ну, ты представляешь, какой идиот?! – взволнованно рассказывал Серёга. – Если бы в эту машину угодил снаряд или бомба, от парня даже мокрого места не осталось бы!

"Фантомы" сделали несколько заходов и исчезли также внезапно, как и появились, оставив после себя огонь и разрушения. К счастью, из наших ребят никто особо не пострадал, но было несколько раненых из обслуживающего персонала аэродрома.

Вокруг нас валялись осколки сброшенных "Фантомами" шариковых бомб. Я тоже подобрал себе один на память: толстый кусок оплавленного металла с впаянными в корпус блестящими стальными горошинами. Серёга, продолжая рассказывать об устроенном израильтянами кошмаре, подвёл меня к парню в очках из нашего же института, но со старшего курса (к сожалению, уже не помню, как его звали). Тот с каким-то виноватым видом топтался рядом с обгоревшим "Антоновым". Недалеко на земле валялась здоровенная, местами обуглившаяся створка грузового люка попавшего под раздачу самолёта. Парень, как сейчас помню, был одет в куртку с воротником из искусственного меха, который просто оплавился. Косясь на этот свой "бывший" воротник, ставший похожим на налепленные на куртку куски пластика, он рассказал, что стоял рядом со своим бортом на разгрузке, когда эту самую створку взрывом оторвало от самолёта, и она, ещё и горящая к тому же, дала ему по голове. Как и Серёга, он был какой-то ошалевший, в буквальном смысле пришибленный.

Ну, разве эти ребята не достойны орденов или хотя бы медалей? Опасность возникновения каких-то серьёзных неприятностей присутствовала практически постоянно во время всех наших полётов. Но, конечно, несоизмеримо она возросла во время войны Судного дня.

Сейчас, рассматривая всё это уже с высоты своего возраста и опыта, я твёрдо убеждён, что такой риск должен как-то отмечаться страной. Ведь этот самый риск и был во имя страны. Тогда-то мы особо над этим не задумывались, да и сама опасность не очень воспринималась, как реальная угроза жизни. Молодость, она и в Африке молодость. А для молодости характерно не только пренебрежение риском, не восприятие его всерьёз, но и стремление к справедливости и острое чувство отсутствия таковой. Причём ощущение того, что начальство проявило несправедливость, часто возникало по отношению не к себе, а к своим товарищам. Мы же знали и видели, кто, куда, сколько и в каких условиях летал. И кого потом награждали…

В тот знаменательный октябрь между Союзом и воюющими ближневосточными странами существовал, по сути, воздушный мост, представлявший собой не прекращающийся поток транспортных самолётов. В воздухе одновременно находилось огромное количество наших бортов; они шли и садились с минимально допустимым интервалом всего в несколько минут, быстро разгружались и часто сразу вылетали назад в Союз. Соответственно и в эфире, особенно в первые два-три дня, царил бардак. Нужно было быть очень внимательным, чтобы ничего не перепутать и не пропустить сообщение диспетчера, предназначенное именно тебе. Но и путаница и ошибки, конечно, возникали. Особенно отличались новички, те, кого, по причине нехватки курсантов с первым английским, уже ставших, по сути, профессионалами бортперевода, "бросали в пекло" сразу после прохождения в институте ускоренных курсов радиообмена. Вспоминается один яркий случай, свидетелем которого я был; совершенно чётко слышал в эфире этот диалог где-то в небе над Грецией. Ну, не я один, естественно, а большое количество ребят, находившихся тогда в воздухе в этом же районе.

Ни именем, ни фамилией этого "новенького" я не интересовался, не до того тогда было. Но на борту, судя по произношению и полному отсутствию опыта, явно работал переводяга с Востока со вторым английским. Так вот, связался он с вышкой Афин и стал бубнить в эфир:

- Афины контроль, я борт такой-то. Как слышите меня, подтвердите. Приём.

Сказал всё совершенно правильно, как учили. Вышка Афин, естественно отвечает:

- Борт такой-то слышу вас хорошо. Продолжайте.

Парень этот, вместо того, чтобы сообщить свои данные – эшелон, пункт назначения, расчётное время входа в зону, - продолжает твердить своё, на диспетчера совершенно не реагирует:

- Афины контроль, я борт такой-то. Как слышите меня, подтвердите. Приём.

Ну, Афины опять повторяют, что, мол, слышим тебя, давай сообщай свою информацию. И этот, с позволения сказать диалог, когда одна сторона то ли не слышит, то ли не понимает другую, повторился раз пять или шесть. Наконец, когда парень в очередной раз пробубнил номер своего борта, диспетчер в Афинах не выдержал и очень громко и зло крикнул в эфир, причём на достаточно чистом русском:

- Борт такой-то. Это Афины контроль. Иди на х…!!!

И "борт такой-то" затих напрочь. Родной язык парень всё-таки понял. Конечно, в эфире никто не рассмеялся. Но я очень легко представил себе картинку, как ребята в других бортах, уткнувшись носом в столики с аппаратурой или откинувшись головой на спинку кресла, сотрясаются от смеха. Как они рассказывают эту короткую историю своему экипажу, и в коллективном веселье начинает трясти уже весь самолёт.

Как этот бедолага обеспечивал связь при посадке – одному Богу известно. Но, видимо, всё-таки справился как-то. О серьёзных происшествиях или проблемах, связанных с бортпереводом, я в тот период ни разу не слышал. В абсолютном большинстве случаев курсанты работали чётко и без сбоев.

В те дни и полёты, и бортперевод, да и вся наша жизнь проходили в ускоренном, очень напряжённом режиме. Времени на отдых просто катастрофически не хватало. Постепенно накапливалась усталость, внимание и восприятие окружающей действительности притуплялись, что могло привести к нехорошим последствиям. Нужно было как-то с этим бороться. Казалось бы, самое простое и доступное средство – это сон. Однако возможность поспать часто оказывалась под большим вопросом. Вспоминается случай, когда пришлось работать почти без сна три дня к ряду.

Шла вторая неделя октября 1973 года, боевые действия между арабами и израильтянами были в самом разгаре. Соответственно возросла и интенсивность полётов нашей транспортной авиации. Несмотря на то, что военное руководство задействовало практически все имевшиеся в ВИИЯ курсантские ресурсы, бортпереводчиков всё равно не хватало. Поэтому более опытным ребятам приходилось летать почти без перерывов. На тот момент мы уже больше недели кантовались в Венгрии, до Москвы не долетали. Менялись экипажи, самолёты, а переводяги были в основном одни и те же. Нас просто перебрасывали с одного борта на другой.

В тот раз за пару дней я успел два раза слетать в Египет. В перерыве между рейсами всякие инструктажи, знакомство с экипажем, подготовка к полёту, переезды с место на место и т.п. На то, чтобы просто отдохнуть времени практически не оставалось. Вернувшись из второго полёта, я решил, что, наконец, уже можно расслабиться и отоспаться. Но не тут-то было. Поступил приказ срочно собираться и лететь в Сирию.

От недосыпа голова стала совсем дурной. Загрузились в самолёт, я с трудом дождался взлёта, а потом просто вырубился на лавочке в кабине для сопровождения, подложив под голову свою же сумку с вещами. Часа через два меня разбудил радист:

- Поднимайся, курсант! На работу пора, твоя очередь. Из зоны Дубровника выходим.

Я с трудом разлепил глаза и пересел за его стол в пилотской кабине, а он, соответственно, занял моё место на лавке.

До Алеппо всё отработал нормально, хотя, по-моему, так до конца и не проснулся. Там часа три разгружались и сразу в обратный путь. Никакого отдыха, естественно, не получилось.

Надо сказать, что в этот период мы в каждом рейсе вывозили с собой в сторону Союза каких-то пассажиров. Были и военные, у которых закончилась командировка, или просто летящие на родину по делам. Но основной контингент составляли гражданские лица, работники разных специальностей, которые убегали от ужасов войны, причём многие с детьми. А народу нашего в ту пору и в Ираке, и в Сирии, а особенно в Египте находилось очень много.

В тот раз ситуация сложилась какая-то особенная: весь наш отсек для сопровождающих лиц был просто под завязку забит людьми, главным образом, женщинами и ребятишками самого разного возраста. Вещи, естественно, сложили в трюме, а вот человека там перевозить было нельзя, поскольку трюм во время полёта не герметизировался. Но даже и без вещей в отсеке буквально яблоку негде было упасть; сидели и на скамейках и на полу, везде, где только можно.

Я отработал свою часть маршрута, уступил рабочее место штатному радисту, можно отдыхать. И тут до меня дошло, что расслабляться-то просто негде. Не говоря о том, чтобы лечь, даже сесть было совершенно невозможно. Я стал пробовать всякие варианты. Сначала попытался приткнуться рядом с кем-нибудь на одной из двух лавок, ничего не вышло. Потом встал, прислонился к двери в грузовой трюм и постарался задремать. Опять не получилось: спать стоя, как боевой конь, я не умел. Промучившись какое-то время, вернулся в пилотскую кабину и кое-как уселся в узком пространстве на полу позади кресла радиста, причём вытянуть ноги не вышло, просто уже элементарно не осталось места. Откинулся головой к стенке металлического шкафа за спиной и опять попытался уснуть, чётко понимая, что никакого более подходящего места я уже не найду. Вроде бы получилось, ненадолго задремал, но тут же опять проснулся. Так продолжалось весь остаток нашего полёта. Совершенно мутное сознание проваливалось куда-то и отключалось, но через несколько минут опять возвращалось в действительность. Никакого облегчения при этом я не чувствовал, спать дико хотелось по-прежнему.

Закончился этот кошмар только, когда мы приземлились. Очень хотелось остаться в самолёте, никуда вообще не выходить, а просто тихо лечь на лавочку вдоль борта и спать. Пусть бы меня прямо здесь и закрыли на пару дней. Но никто меня на борту, конечно, не оставил. Пришлось тащиться в очередное общежитие, где, уже вообще ничего не соображая, я еле добрался до свободной койки, рухнул в неё и проспал больше суток. Слава Богу, никто меня не трогал.

Вспоминая эти мои мучения, я думаю о том, что, видимо, именно такие ощущения должны быть у человека в какой-нибудь жестокой тюряге, когда к нему применяют пытку сном, вернее, отсутствием сна. Удовольствие гораздо ниже среднего. Спасибо, что не спать трое суток подряд случилось только однажды. Но и этого раза оказалось вполне достаточно, чтобы помнить о нём всю жизнь…

Все, кто из нашей учебной группы вообще "летал", в тот период из командировок практически не вылезали. В подавляющем большинстве случаев, как я уже упоминал, полёты начинались и заканчивались в Венгрии. В самом начале военных событий нас отправили туда из Москвы группой, а потом уже на месте распределяли по экипажам. Возвращались мы после полётов в ту же Венгрию, где немного отдыхали, если представлялась такая возможность, и опять летели на Ближний Восток или в Африку. Дома появлялись крайне редко, да и то совсем ненадолго.

На тот момент, будучи курсантом четвёртого курса, я жил уже не в казарме, а дома. Жена моя, Таня, тоже была студенткой, на отдельную квартиру стипендий наших не хватало, и мы снимали комнату в коммуналке с длиннющим коридором, общей кухней и иными "местами общего пользования". Кроме нашей, там находились ещё четыре комнаты, которые занимали две семьи примерно наших лет и ещё две одинокие женщины пожилого уже возраста, являвшиеся полной противоположностью друг друга, как "плюс" и "минус".

Одна из них – Валентина Николаевна, была яркой представительницей старой московской интеллигенции. Худощавая, подтянутая, хоть и бедно, но аккуратно одетая, с всегда причёсанными седыми волосами. Несмотря на свою крошечную пенсию, умудрялась ещё и подкармливать забегавшую к ней время от времени внучку-студентку. Характером она отличалась жёстким, но по своей сути человеком была очень добрым и отзывчивым, мы часто вспоминаем её с теплотой и нежностью.

Вторая – Вера Дмитриевна, приехала в Москву откуда-то из украинской глубинки. Огромная фигура с маленькой головой, неряшливая, безграмотная и злая. По любому поводу любила вызывать участкового милиционера.

(Ассоциации…

Ни у кого из наших близких друзей-курсантов собственной жилплощади тогда ещё не было, ребята в основном жили с родителями. А общаться вне службы, конечно, очень хотелось, причём лучше где-нибудь на нейтральной полосе, без пристального родительского внимания. Соответственно, из нашей отдельной комнаты практически не вылезала развесёлая курсантская компания. Но "фактор соседки" необходимо было учитывать. Поэтому, когда у нас в комнате вечером начинались громкие разговоры и песни под гитару, Вере Дмитриевне в качестве взятки за то, чтобы она дала нам спокойно посидеть и не тревожила по пустякам органы внутренних дел, выдавалась отдельная миска салата…)

В период, когда шла октябрьская война, в прессе, безусловно, публиковались какие-то небольшие сообщения на тему боевых действий. Но никто в таких статьях, конечно, не распространялся об участии Советского Союза и уж тем более о каких-то там бортпереводчиках. Однако жену мою этот вопрос, безусловно, сильно волновал, и время от времени она обсуждала его с соседями на общей кухне нашей коммуналки. Вера Дмитриевна в дискуссиях участия не принимала, поскольку вообще не понимала, о чём речь.

Информацию она черпала не только из кухонных дебатов, но и из телефонных разговоров, которые очень любила подслушивать. Комната её находилась прямо напротив висевшего на стене единственного в квартире телефона. Будучи крайне любопытной, Вера Дмитриевна дверь в свою комнату никогда не закрывала. Там была просто натянута занавеска, которая абсолютно не мешала распространению звука. К тому же, когда разговор её особо заинтересовывал, она просто подходила к дверному проёму и, встав прямо за этой занавеской, через которую прекрасно просматривался её несуразный силуэт, откровенно слушала.

В том октябре жена моя часто общалась по телефону с супругой нашего командира Серёжи Гаврилова - Аллой. Никто из моих близких друзей по учебной группе в то время ещё не был женат, исключение составлял Серёга. Однажды Алла позвонила и, плача, стала рассказывать о дошедших до неё слухах, что Сергея где-то на Ближнем Востоке ранили. Связи с ним, конечно, никакой не было (мобильные телефоны ещё и не проектировались даже), выяснить Алла ничего не могла, поэтому просто делилась переживаниями с моей женой, которая, в свою очередь, волновалась за меня, поскольку я тоже был в командировке и там же, где Серёга, по сути, на войне.

Моя Таня в этом телефонном разговоре громко охала и причитала вместе с Аллой:

- Да неужели ранили?! Ну, да, стреляют же, бомбят... Алл, не переживай, всё хорошо будет. У меня Андрей тоже там, и я тоже очень волнуюсь, но, видишь, держу себя в руках. Успокойся, пожалуйста. Война эта должна скоро закончиться, все вернутся домой, всё будет хорошо. Ничего там с Серёгой не случилось, не волнуйся и не думай об этом вообще…

Естественно, такой важный разговор Вера Дмитриевна не подслушать просто не могла. Похоже, он запал ей в душу, и она даже с кем-то консультировалась, мол, правда ли всё это? Так или иначе, выйдя через пару дней на общую кухню, она ткнула пальцем в мою жену и грозно, изобличая в ней провокатора, который распускает слухи и только зря будоражит народ, в присутствии всех соседей громко и сурово заявила:

- Ото, Танька, ты всё говоришь война, война. А я у людей спрашивала, ото никакой войны и нету!

Но война, между тем, шла, причём очень активно. В какой-то момент был получен приказ летать только ночью, когда опасность атаки или бомбёжки со стороны израильтян, конечно, снижалась. После того, как самолёт пересекал полосу прибоя Средиземного моря и летел уже над сушей, в ночной темноте открывалось зрелище хоть и печальное, но впечатляющее. Привычных мирных огней городов и посёлков, световых пунктиров улиц и автомобильных трасс не было вовсе. Всё было погашено в целях маскировки. Но зато повсюду на земле полыхали пожары. С высоты многие из них были похожи на догорающий костёр: то тут, то там вспыхивали тлеющие угольки. Ярким огнём выделялись нефтебазы, где пламя освещало непонятно как уцелевшие огромные белые цилиндры топливных ёмкостей.

Садились тоже в кромешной тьме. Огни вдоль полосы вспыхивали буквально на несколько минут, когда самолёт заходил на посадку и был уже совсем рядом с ВПП. После приземления они тут же опять гасли. Дальше движение машины по рулёжкам проходило под руководством специально выделенных людей, которые указывали нужное направление с помощью жезлов, горящих тусклым тёмно-синим светом, едва различимых в темноте.

Помню связанный с этим один курьёзный случай, который произошёл в том памятном октябре в аэропорту Дамаска.

Когда мы заходили на посадку, шёл третий час ночи. Всё проходило в штатном режиме, если полёт во время войны можно назвать "штатным режимом". Радист нашего борта, как это делали и многие другие, удлинил провод наушников. Я активно пользовался этим, и вместо того, чтобы при посадке сидеть, уткнувшись носом в столик с мигающими радиоприборами, стоял между спинками кресел бортинженера и второго пилота и, не забывая общаться с диспетчером на вышке, наблюдал, как проходило наше снижение к земле. Хотя разглядеть что-то в кромешной тьме было очень сложно. Картина складывалась необычная для глаз, привыкших к совсем другим аэропортам – залитым ярким светом и от этого каким-то радостным. Но ничего не поделаешь, как говорится, "на войне как на войне". Между прочим, до Голанских высот, где шли ожесточённые бои, всего-то сорок километров. Полоса зажглась только тогда, когда мы были уже метрах в трёхстах от неё.

Садимся нормально, доезжаем до конца полосы и подсветку тут же выключают. Сквозь темень едва различимы несколько ребят с синими фонарями. Вернее, ребят-то как раз не видно, только фонари, которые как будто парят в темноте. Мы медленно двигаемся за этими синими указателями. Вдруг они пропадают куда-то, и в этот же момент, из своего прозрачного колпака истошно орёт штурман:

- Стоооп!!!

Самолёт тут же останавливается.

- Олег, что случилось? – интересуется командир.

- Да мы на осветительную мачту почти наехали! Ну, кто так движеньем руководит?! Козлы, мать их…!

Командир глушит двигатели и в наступившей тишине спрашивает:

- Где, Олег?

- Правое крыло.

Мы дружно вылезаем из самолёта и идём к правому крылу.

- Ну, точно, - констатирует второй пилот, задрав голову вверх. – Не больше метра до мачты. И прямо посередине крыла. Хорошо Олег такой глазастый, а то бы…

Ребята с синими фонарями куда-то испаряются. Правильно, они явно допустили ошибку, и за неё кому-то надо отвечать. Вот они и смылись от греха.

Через несколько минут из темноты выныривает открытый джип, фары которого в целях маскировки чем-то закрыты или замазаны краской таким образом, что светятся только небольшие щёлки. Из него вылезают два сирийских офицера и начинают выяснять, что случилось, а я перевожу. Они долго крутят головами, мол, ну надо же! Ситуация действительно складывается нештатная и сложная: заднего-то хода у самолёта нет. Ещё минут пять офицеры о чём-то оживлённо беседуют между собой, а потом садятся в джип и, не сказав нам ни слова, газуют в ночь.

Проходит ещё минут пятнадцать, никто так и не появляется, причём нет даже обычной бригады для разгрузки самолёта. Наконец, слышится какой-то странный, нарастающий гомон, и из темноты, со стороны административных зданий аэропорта появляется большая толпа военных, в основном рядовых, с множеством карманных фонариков. Человек сто пятьдесят, не меньше.

Мы стоим у самолёта и молча наблюдаем, не понимая, что происходит.

Тем временем, прибывший вместе с этой толпой офицер громко отдаёт гортанные арабские команды, и военнослужащие рассредоточиваются вдоль бортов нашего лайнера, справа и слева. Когда все занимают свои позиции, офицер опять отдаёт команду, и эти ребята начинают… толкать самолёт! Назад, от осветительной мачты.

Картина, я вам скажу! Ничего подобного в жизни не видел. Конечно, мне не раз приходилось наблюдать, как несколько человек толкают легковой автомобиль и даже грузовик. Но не самолёт же! К тому же тяжело загруженный. Солдаты, облепившие наш большой воздушный корабль, кажутся маленькими муравьями. Но самое интересное заключается в том, что им удаётся-таки сдвинуть "Аннушку" с места и покатить дальше!

Наш экипаж молча курит в сторонке, не участвуя в этом массовом безумии. Штурман лишь выразительно смотрит на командира и качает головой. Тот в ответ улыбается:

- Ну, пусть развлекаются, если им так нравится. Непонятно, чего они тягач сюда не пригонят. Было бы как-то логичнее. Да и проще, наверное.

Штурман ничего не отвечает, только пожимает плечами. С нами военные опять никак не общаются. Ни слова не говорят, как будто бы экипажа вообще рядом нет.

В итоге самолёт откатывают от злополучной мачты метров на пятьдесят. Офицер, взмахнув рукой, снова отдаёт какую-то громкую команду, и все полторы сотни бойцов тут же отлепляются от металлического корпуса и с радостными возгласами хлопают в ладоши. Продолжая аплодировать самим себе, громко обмениваясь впечатлениями, смеясь и что-то выкрикивая, вся эта развесёлая толпа не спеша удаляется туда, откуда появилась. Конечно, повод для всеобщего ликования налицо: они на "отлично" выполнили тяжёлую, в прямом смысле, и в чём-то даже боевую задачу.

- Как дети, честное слово, - молвит им вслед командир…

…До того, как мы получили приказ о полётах исключительно в ночное время, самолёты обычно садились в том же Дамаске или в Каире во второй половине дня. Над Средиземным морем летели ещё при свете солнца. Внизу на синей морской глади, проявляя, я бы сказал, большое любопытство к разгорающейся арабо-израильской войне, дрейфовали корабли знаменитого Шестого флота США. Особенно хороши были авианосцы.

Эти стальные махины всегда поражали моё воображение. Как на корабле, пусть даже и очень большом, может разместиться целый аэродром?! Просто уму непостижимо! В своё время в институте я очень увлёкся авианосцами и морской авиацией и даже писал курсовую работу об особенностях применения этих кораблей и их самолётов в локальных конфликтах. Но сейчас не об этом.

Мы сверху много раз наблюдали, как внизу с авианосцев взлетали американские истребители. Очень красивое зрелище! Некоторые из них, набрав нужную высоту, вплотную приближались к нашему "АН-12". Они повисали буквально в десятке метров от нас. Было отчётливо видно, как пилоты махали рукой, показывали вытянутый вверх большой палец. Иногда американцы настраивали свою рацию на нашу волну и что-нибудь говорили. Обычно какие-нибудь широко известные слова или выражения на ломанном русском, какие-то шутки, приветствия. Причём без грубостей, наоборот, даже как-то радостно, по-доброму. И у них было очень хорошее и, главное, мощное радиооборудование; слова звучали чётко и громко, полностью забивая остальной эфир, как будто говоривший человек находится в метре от тебя. Кстати, известны случаи, когда штатовские лётчики даже помогали нашим бортпереводчикам связаться с диспетчером.

Американцы уравнивали свою скорость со скоростью нашего самолёта и какое-то время просто нас сопровождали. Никаких конфликтов с ними не возникало, во всяком случае, у меня их никогда не было, и я о таких не слышал. Вообще эти американские истребители представляли собой очень любопытное, даже какое-то диковинное зрелище. На фюзеляже и плоскостях, помимо традиционных белых пятиконечных звёзд и всяких эмблем, присущих тому или иному авиаподразделению, у многих были нарисованы самые разные животные: от орлов и альбатросов до медведей, тигров, пантер и тому подобных зверей. Причём всё это оформлялось яркими, сочными красками. Сильный контраст с блёкло-серой расцветкой нашего лайнера.

Конечно, выглядело красиво и даже как-то вызывающе. Но на самом-то деле, насколько я знаю из опубликованной информации, американцы в тот период чувствовали себя в Средиземном море не очень уверенно, поскольку им противостояла серьёзная группировка советских военных кораблей. Опять же из некоторых публикаций известно, что в какой-то момент развития боевых действий командование США готовило (и, вроде бы, даже отдавало) приказ о том, чтобы с использованием "грубой" военной силы перекрыть каналы поставок техники из Советского Союза. Выполнение такого приказа вполне могло бы привести к войне между двумя великими державами со всеми вытекающими последствиями. Соответственно, в этом случае предполагалась и атака тех же американских истребителей на наши "АН-12", где работали бортпереводчики из ВИИЯ. Слава Богу, и та и другая сторона в итоге проявили благоразумие и не довели ситуацию до критической точки.

Но мы ничего этого тогда не знали, просто выполняли приказы и делали то, что должны были делать. А незнание порождало и непонимание реальной ситуации. Честно говоря, поначалу вся эта война представлялась каким-то большим приключением. Ведь из самолёта не разглядишь, как там, на земле гибнут люди. Это уж потом, когда своими глазами увидел разрушенные здания, чёрную ночную землю вообще без электрических огней, освещаемую только всполохами пожаров, услышал рассказы ребят о наших сгоревших самолётах и раненых лётчиках, когда встретил в Каиро-Вэст ошалевшего от бомбёжки Серёгу Гаврилова, отношение поменялось...

В итоге война эта, конечно, закончилась, как, впрочем, и всегда заканчиваются все войны. А жизнь продолжилась, у всех по-разному. Я в последний раз слетал бортпереводчиком незадолго до наступления нового 1974 года. Через три месяца после этого меня направили в командировку в Африку, и началась совсем другая история. Возможно, я ещё об этом расскажу…

ПАМЯТЬ

Подавляющее большинство наших полётов в 1972-1973 годах приходилось на Египет, Сирию и Ирак, то есть, на те страны, которые активно участвовали как в противостоянии Израилю, так и в войне с ним. Некоторые ребята с нашего курса летали еще в Йемен, но я сам там не был ни разу. Ну, и, естественно, Венгрия, использовавшаяся как перевалочная база, которую мы тогда уже практически перестали считать заграницей.

Помимо этого, много летали и по Союзу. Благодаря нашим командировкам, побывал я в эстонском Тарту, в Паневежисе и Шяуляе в Литве, белорусских Витебске и Гомеле, в грузинском Тбилиси, украинской Одессе, туркменском Мары, в чисто российском Энгельсе, во Пскове и других городах нашей родины, которая в то время была совсем уж необъятной. Не везде, конечно, удавалось бывать в городе, в основном всё ограничивалось только территорией аэродрома или авиабазы. И всё-таки от каждого из этих мест остались какие-то воспоминания.

Например, в Тбилиси и Одессе обычно делались совсем короткие остановки, в основном для дозаправки, а потом сразу летели дальше. Но однажды, уже не помню, по какой причине, в Тбилиси пришлось задержаться до следующего утра. Спать не получилось совсем. Вроде бы и ночь, самолёты не летают, но аэропорт грузинской столицы оказался совершенно неугомонным. Гостиница, где нас поселили, располагалась впритык к зданию аэровокзала, и женщина-дежурная через каждые несколько минут делала какие-то объявления, которые через громкоговорители транслировались на весь аэропорт (а у меня было ощущение, что их слышит и весь Тбилиси). С милым грузинским акцентом она во всю мощь динамиков объявляла: "Гражданка Данишвили, срочно пройдите к дежурному по аэровокзалу". Через минуту: "Повторяю. Гражданка Данишвили…". Проходит ещё несколько минут: "Водитель Вирсаладзе, вас ждёт начальник охраны у главных ворот. Повторяю…". И так всю ночь.

Небольшой литовский городок с уютным снежно-зимним названием Паневежис запомнился тем, что как-то вечером мы с другом Геркой, залетев туда по дороге на Ближний Восток, приняли немало пива и пошли в клуб авиабазы на танцы. Пришли, как оказалось, раньше времени. В клубе было всего несколько человек, а на сцене разложены инструменты местного вокально-инструментального ансамбля, и никого рядом. Забрались на сцену, я взял в руки электрогитару (кстати, играл на этом инструменте в первый и в последний раз в жизни), и мы грянули на английском страшно модную тогда песню Роллинг Стоунз "Satisfaction". Со слухом и голосами у нас было напряжённо, но отсутствие и того и другого компенсировалось безрассудной смелостью и азартом. Подходившие в клуб молодые люди, естественно, ничего такого не ожидавшие, просто открывали рты. Надо сказать, что в тот вечер на танцах мы с Геркой пользовались повышенным вниманием местных девчонок.

Тёплые воспоминания остались от Тарту. Правда, не от самого города, а от штурмана нашего экипажа, с которым вместе летали в Египет. Звали его Николай, и мы как-то быстро подружились. На следующий день был мой вылет в Москву, но в тот вечер мы задержались в Тарту, где Коля и жил и служил в местном авиаполку. Он пригласил меня в гости к себе домой, познакомил с женой, и мы очень славно провели время.

Вообще, нужно сказать, что практически все без исключения авиационные ребята, с которыми мне довелось летать или просто общаться в тот период, оказались на редкость хорошими мужиками. Отсюда у меня сложилось очень какое-то тёплое впечатление и обо всех лётчиках. Не помню никаких скандалов, грубостей, пренебрежительного отношения, надменного тона с их стороны. Наоборот, ребята всегда старались как-то помочь, поддержать, поделиться тем, что у них было.

Собственно, я считаю, что лётчики такими и должны быть. Всё-таки профессия непростая, требует серьёзных знаний, постоянного повышенного внимания во всех действиях, какой-то обострённой интуиции. К тому же здесь необходима выдержка, уравновешенность, умение быстро ориентироваться и принимать правильные решения в сложных ситуациях. А вероятность возникновения таких ситуаций в лётной практике гораздо выше, чем во многих других профессиях. Мне кажется, человек с примитивными мозгами лётчиком быть не может просто по определению.

Ну, и, конечно, это на редкость коллективная работа. В чрезвычайных обстоятельствах требуются слаженные действия всего экипажа целиком. Сама жизнь подталкивает ребят к добрым и уважительным отношениям между собой. Иначе в какой-то сложный момент без поддержки друзей можно просто и не выжить.

Так или иначе, отношения с лётным составом у меня всегда складывались как надо. К сожалению, совсем не часто доводилось летать с одними и теми же экипажами. Но несколько раз такое было. И мужики встречали меня просто как родного. Конечно, общая работа сама по себе сближает людей, а уж когда она к тому же и связана с риском, тут и говорить нечего. Поэтому ничего, кроме благодарности, я к этим ребятам никогда не испытывал и не испытываю.

Всё то же самое в полной мере относится и к моим друзьям по ВИИЯ. Учиться в институте и одновременно служить в армии было нелегко. И здесь, как и в лётной работе, требовалась большая взаимовыручка, уверенность в том, что в любой момент можно положиться на того, кто рядом с тобой. Конечно, всякое бывало, но по большому счёту с друзьями мне сильно везло. Окружали меня в основном очень хорошие, порядочные и надёжные ребята, а то, что не соответствовало критериям суровой курсантской жизни, отсеивалось по дороге.

В своё время наша большая бортпереводческая эпопея произвела на меня сильное впечатление. А с годами появилось ещё и ощущение причастности к важному государственному делу. Мало того, возникло чувство гордости за всё, что мы делали в тот период вместе с друзьями-курсантами из славного ВИИЯ. Вообще, очень хорошо и правильно, когда у человека есть причины гордиться своим прошлым. И своими друзьями.

Правда, тогда, больше сорока лет назад, всё, связанное с институтом, с бортпереводом, воспринималось не как что-то особенное, не как предмет гордости, а как нечто само собой разумеющееся. Может, потому, что оно ещё не стало прошлым. Не было такого ощущения, что мы принадлежим к какой-то там "высшей касте", элите Советской Армии. Или что наш бортперевод – это какая-то очень опасная, важная и потому почётная работа. Начальство так не считало, а мы сильно и не задумывались. Такова была наша жизнь, ничего особенного, необычного. Соответственно, и в общении с ровесниками из других вузов это почти никак не проявлялось. Ну, разве что иногда в увольнении форсили перед девчонками, чтобы привлечь к себе внимание. Кроме того, за очень редким исключением, никто из ребят никогда не подчёркивал, что у него какие-то крутые родственники или связи. Основная масса никакими преимуществами в институте не пользовалась, все были равны перед начальством и уставом – просто курсанты и всё. И это нас тоже сближало.

Жизнь сложилась так, что я, к сожалению, уже сто лет не виделся со своими друзьями по ВИИЯ. Но когда наш курс собирается ежегодно в конце ноября, я всегда мысленно с ними. Очень благодарен вам, ребята, и всем вместе и каждому в отдельности. Не за что-то конкретное, а просто за то, что вы были в моей жизни и составляли очень важную её часть.

Наверняка многих уже не узнать, столько лет прошло. Но в памяти все остались молодыми курсантами, моими друзьями. И те, кого уже сегодня нет с нами – и Сережа Гаврилов, и Володя Предвечнов, все, кто ушёл, светлая им память. И ныне здравствующие - дай им Бог крепкого здоровья и долгих лет жизни.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Вот, что хотелось бы ещё сказать напоследок.

Через пару месяцев после того, как я окончательно отлетал своё в качестве бортпереводчика, меня вызвал к себе начальник курса. (Надо признать, что всё самое интересное в тот период, все крутые повороты в жизни, включая и те, что были не в лучшую сторону, начинались именно с таких вызовов.) Как обычно, майор был немногословен:

- Ну, что, поедешь в длительную командировку? Мы тебе диковинную страну подобрали, в самом центре Африки, на экваторе, никто из наших там ещё не бывал. Давай, готовься.

Эта новость вызвала у меня сильно противоречивые эмоции. С одной стороны, Африка, экватор, экзотика, новые впечатления, всё необычно, интересно. С другой стороны, прошёл всего год, как у меня появилась жена. Все чувства обострены, никак не хочется расставаться с ней надолго. Но… Всё-таки это армия, приказ есть приказ. Теоретически я, наверное, мог бы и отказаться. Однако совсем не факт, что после этого меня всё равно не послали бы куда-нибудь, и, скорее всего, это оказалось бы уже совсем не такое экзотическое место. В итоге согласился, конечно.

В Африке я пробыл ровно год, работал переводчиком с группой советских военных специалистов по бронетанковой технике. Вернулся в марте 75-го, уже в другой коллектив; все мои друзья по языковой и учебной группе перешли на следующий курс. А буквально через неделю загремел почти на три месяца в Военный госпиталь имени Бурденко. Проблема со здоровьем, наметившаяся ещё до командировки, в Африке обострилась. Требовалось серьёзное лечение.

В этот момент чуть не произошла катастрофа: начальство приняло решение отчислить меня из ВИИЯ после окончания четвёртого курса по здоровью. Проблема была с правым плечом, оно сильно болело. До меня довели следующую формулировку: "Раз болит правое плечо, значит, не можешь носить автомат, и, соответственно, в армии тебе делать нечего". Логика жёсткая и убойная, как сам автомат Калашникова.

Выручил третий (и последний) звонок моего деда руководству института, который, скажем так, помог разобраться с "досадным недоразумением". Я не воспринимаю это как какое-то проявление блата. В тот момент очень требовалась помощь. Уверен, что в такой ситуации каждый разумный человек использовал бы все имеющиеся у него возможности (хотя, конечно, согласен, они у всех разные). Но в данном случае и инициатива-то исходила совсем не от меня, я вообще был не в курсе до самого последнего момента. Наоборот, совершенно не рассчитывая на такой вариант, всерьёз рассматривал возможность перевода в обычный гражданский ИНЯЗ, причём с потерей года. Но помощь пришла и очень своевременно. В итоге руководство вопрос решило, и мне дали возможность отучиться в институте до конца безо всяких переводов. Очень благодарен за это деду и всегда помню об этом.

К тому же и наш пятый курс был не совсем обычным. Таких ребят, как я, то есть, направлявшихся за время учёбы (в основном с четвёртого курса) в годичные командировки, набралась целая группа. Начальство решило приравнять этот командировочный год к полугодию учебы в институте. Ведь это была настоящая практика в войсках, хоть и за рубежом. Соответственно, пятый год обучения мы прошли за шесть месяцев и выпустились в декабре 75-го, а не в июне, как большинство моих друзей по прежнему курсу.

Любопытно, что, по сути, одним и тем же приказом мне присвоили звание лейтенанта и тут же уволили в отставку (а не в запас). И, таким образом, я оказался чуть ли не единственным во всей Советской Армии лейтенантом в отставке. Когда я оформлял соответствующие бумаги в районном военкомате, мне предложили выплачивать военную пенсию (по тем временам довольно солидную). И обосновали это тем, что я её вполне заслужил, поскольку проблема со здоровьем возникла у меня именно в тот период, когда я находился в рядах нашей славной армии.

От пенсии я отказался. Очень уж не хотелось чувствовать себя пенсионером в двадцать четыре года. Решил, что сам со всем этим справлюсь, а безо всякой пенсии морально будет легче. И никогда потом об этом решении не жалел, даже в моменты возникавших время от времени финансовых сложностей.

В начале 1976 года я опять пошёл на работу в тот же Конъюнктурный институт, в котором трудился год до поступления в ВИИЯ. Но теперь у меня было высшее образование, и взяли меня уже не курьером, а младшим научным сотрудником. Отработал там четырнадцать лет, дорос до старшего научного сотрудника, стал почти профессиональным экономистом, и был направлен в длительную командировку в советское (тогда ещё) торговое представительство в Канаде. Оказалась она настолько длительной, что продолжается и по сей день. Правда, уже не как командировка, а как обычная жизнь.

В итоге всё, конечно, сложилось. Не так, как когда-то хотелось, но… Того, что прошло, уже не изменить. Можно только оценивать.

Любые действия человека дают ему определённый опыт. Вопрос в том, как его использовать. Зависит, наверное, и от конкретного опыта, и от ситуации, да и от тебя самого. То, чему меня учили в ВИИЯ в области сугубо военных дисциплин, мне точно не пригодилось. Просто потому, что после окончания института я больше ни дня не служил в армии. Зато много раз выручали полученные знания английского и навыки переводческой работы. Так получилось, что переводом я занимался, по сути, всю жизнь. Устным, письменным, синхронным, всяким. И сейчас работаю переводчиком, во многом благодаря одному из своих близких друзей по ВИИЯ. Очень люблю эту работу и считаю её одной из самых интересных и достойных. Хотелось бы думать, что делаю её достаточно профессионально. В итоге никаких других чувств, кроме большой благодарности, у меня к нашему военному институту на сегодняшний день не осталось.

Времена меняются, и мы вместе с ними. Но всё-таки остаётся что-то такое, что всегда с нами, над чем время просто не властно. У каждого человека наверняка есть в жизни такой период, который он хотел бы прожить ещё раз. У меня это именно те полтора с лишним года, о которых здесь написано.

Такая, вот, история…