Александр Викторович Шитов Восток – 85:

Как входишь под арку, соединяющую расположенные в старинных дореволюционных кирпичных зданиях "дубовку" и ЛУР, на плац Военного института, - в торце справа с давних пор возвышается скульптурное изображение бойца с ППШ за плечом в каске и шинели военной поры, застывшего в походном шаге.

Этот незамысловатый монумент, когда-то наверняка установленный по дежурной разнарядке Главпура, по традиции называли между собой "памятником неизвестному переводчику".

Военные юристы с таким же успехом могли назвать его "памятником неизвестному юристу", но по-моему прижилось всё-таки первое название. С течением лет этот фольклорный курсантский образ постепенно наполнялся в сознании вполне конкретным, жизненным содержанием.

Месяца через полтора после начала 1-го августа 85 года моей офицерской службы в одной из статусных московских в/ч, командир которой занимал должность, на тот момент соответствовавшую воинскому званию "генерал-полковник" (позднее, в ходе бесчисленных "реформ", пониженную до уровня, соответствовавшего генерал-лейтенанту), меня и ещё несколько "зелёных" лейтенантов-военных переводчиков отрядили в "похоронную команду" с задачей помочь в проведении похорон бывшей военнослужащей части, у которой, как оказалось, не было ни единого близкого человека.

Кроме нашей группы "похоронщиков", на церемонии присутствовали несколько пожилых женщин и мужчин - бывшие сослуживцы: за долгие годы воинская часть стала для женщины семьёй в прямом смысле этого слова. Ветераны молча смотрели на нас, смущавшихся летёх, с каким-то проникновенным пониманием, словно хотели сказать, вот, мол, ребята, как жизнь наша военно-переводческая проходит: без грома славы и широкой известности.

Собственно говоря, соглашаясь служить в этой в/ч, каждый военный переводчик в те далёкие годы понимал, что обрекает себя на каторжный невыездной труд, компенсируемый в лучшем случае капитанскими погонами на штатском пиджаке, а для выпускников Военного института ещё возможностью тихо служить в Москве. "Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу..." По крайней мере всё это было известно изначально, и кандидат был вправе сказать "нет" и искать для себя других путей. Я, вот, сказал тогда "да"...

Позднее, когда всё посыпалось и побежало врассыпную, однако государственная необходимость в труде военных переводчиков меньше не становилась, власть всячески стремилась удержать штучные кадры: переводчиков стали "при жизни" назначать сначала на майорские, а затем на подполковничьи должности, а уже после моего увольнения появились даже единичные переводчики-полковники.

Ещё военным переводчикам, к категории которых относился и я, был установлен уникальный для московских военнослужащих порядок льготного исчисления выслуги лет, что лично мне позволило сохранить остатки здоровья и уволиться с едва наступившей военной пенсией и правом на ведомственное медобслуживание для всей семьи.

А тогда, в конце 80-х, мне запомнилась ещё одна философическая картина. Проводы на заслуженный отдых женщины - ветерана военно-переводческой службы. Командир подразделения торжественно зачитывает приказ о присвоении увольняемой с капитанской должности воинского звания "майор" за особые заслуги и упорный, добросовестный многолетний труд. И "не для протокола" - для права пользоваться ведомственной поликлиникой на пенсии. Таких увольняемых мы в шутку называли "секунд-майорами", - не в смысле "второй майор" (если толковать дословно), а в смысле "майор на одну секунду": присвоили "высокое" звание ("высокое" для переводчика звание "майор" и очень высокое звание "подполковник" - это я цитирую одного из командиров части) и тут же, "через секунду", уволили. Увольняемая выглядела, мягко говоря, неважно, - как сказал бы специалист, неврологические патологии были налицо и пышным букетом. По отзывам сослуживцев человеком и специалистом она была замечательным, а на пенсии прожила совсем недолго.

Получилось так, что моя дочь в этом году поступила на очное бюджетное отделение государственного вуза, но в Санкт-Петербурге. Это было исключительно её собственное "совершеннолетнее" решение, продиктованное стремлением начать самостоятельную жизнь. А для меня её решение стало сильным потрясением с высоким давлением и невидимыми слезами. За прошедший месяц я уже дважды побывал в Питере: чтобы заключить договор найма небольшой квартиры-студии (помогла подыскать наша дальняя родственница) и чтобы разобраться, сможет ли дочь при необходимости посещать местную ведомственную поликлинику. Обе поездки я совершил на лекарствах и на "морально-волевых".

Когда я пришёл в свою ведомственную поликлинику к психологу-психиатру с просьбой помочь разобраться с душевной болью, мне квалифицированно объяснили, что налицо типичная и мощная сшибка собственного жизненного опыта (десятилетия учёбы и службы "под боком" у родителей) с абсолютно чуждой для меня жизненной реальностью (решением ребёнка начать самостоятельную жизнь вдали от родительского гнезда) - при этом моя четырёхмесячная командировка в воюющую Эфиопию на 5-м курсе не в счёт.

Я согласился с такой оценкой, но про себя подумал, неужели это мне за давнее решение остаться тихо служить в Москве "неизвестным переводчиком"?