Олег Алексеевич Беляков, слушатель ШЗС при КТ ВИИЯ КА:

Воланд: «Виноват, для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишён возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»

М. А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Может показаться, что планирование на такой длинный промежуток времени, как 1000 лет, попросту невозможен, поскольку человек столько не живет (и слава Богу!), однако, если представить, что ваши интересы в построении будущего выходят далеко за пределы и вашей жизни, и жизни последующих семи поколений, то любая попытка что-нибудь «напланировать» в таком случае с неизбежностью приведёт вас к необходимости вывода неких положений, которые станут сакральными смыслами.

Обзор обращения

президента РФ В. В. Путина к Федеральному Собранию

2018

Можно условно разделить это обращение на две основные части: первая касалась отчётов и планов на предстоящие 6 лет в области экономической и социальной составляющей жизни страны, а вторая — отчётов о создании новых видов вооружений.

I.

Мы не пойдём на поводу у политтехнологов, оставляющих самое приятное на потом, а сразу приступим к десерту и начнём с самой впечатляющей части обращения — успехов военно-промышленного комплекса.

Тут, в принципе, сказать нечего, кроме того, что, если бы не героические усилия наших учёных, конструкторов и инженеров по восстановлению нарушенного в одностороннем порядке ядерного паритета с США, то война, скорее всего, стала бы реальностью. А если бы и не стала, то всё равно мы, народ России, чувствовали бы себя крайне неуютно, находясь в окружении многочисленных военных баз вероятного противника и его систем ПРО. В этом плане надо отдать должное президенту — ему удалось отвести беду, и мы теперь можем вздохнуть спокойно. Военно-политическая обстановка в мире требует отдельного рассмотрения, но после выступления Путина она изменилась однозначно, для нас — в лучшую сторону.

Что касается поведения Путина, как лидера России, находящейся в сложной геополитической ситуации, то стоит обратить внимание на общий стиль его переговоров с оппонентами: даже в острой конфронтационной ситуации он остаётся сдержан и проявляет склонность к поиску общих взаимовыгодных точек соприкосновения. Он всячески пытается избежать обострения ситуации и ждёт, когда противоположная сторона первой прольёт кровь. Такая политическая позиция подтверждает мнение М. Хазина о Путине, как о назначенном на роль арбитра в межэлитных спорах управленце. Путин всегда предпринимал активные действия только в ответ на применение силы со стороны своих противников, а его известные слова о том, что на улице бить нужно первым — это просто слова, самым серьёзным образом расходящиеся с его делами. Иначе, если бы он действовал на опережение, то ему не пришлось бы никого упрекать в военной поддержке «пожирающих внутренности своих врагов сирийских повстанцев» (пресс-конференция с Д. Кэмероном 16.06.2013), или взывать к разуму, вопрошая «вы хоть понимаете, чего вы натворили» (Генассамблея ООО, 30.09.2015).

«Войны нельзя избежать, её можно лишь отсрочить к выгоде вашего противника.»

Никколо Макиавелли

С другой стороны, истины ради, следует признать, что навыки политического арбитра очень пригодились Путину для роли посредника среди многочисленных противоборствующих сторон на Ближнем Востоке. Только ленивый не отметил насколько часто Высокий Суд Москвы принимает в последние годы лидеров иностранных государств.

II.

В общем и целом любое управление подразумевает постановку стратегических целей и движение к ним через соответствующие им тактические шаги. В обращении президента можно выделить следующие крупные цели:

- Рост ВВП и благосостояния граждан;

- Рост численности населения и его социальной мобильности;

- Превращение России в один из центров планетарной экономики и научного прогресса.

В своей речи Путин не раз делал отсыл к моменту развала СССР и указывал на желательные достижения России к середине 21 века. Сама расстановка приоритетов в означенных целях свидетельствует о том, что мышление руководителя нашей страны отталкивается от событий недалекого прошлого и устремляется в будущее максимум на пол-века. Все интересы президента сосредоточены вокруг материальной внешней стороны жизни людей и улучшения имиджа России в практическом плане на глобальном уровне. Никакого анализа первопричин, приведших Россию, как субъекта глобального действия, и мир, как среду, в которой Россия живет и существует, к тому положению, в котором они оказались, не проводится. Единственные цели, которые Путин может предложить народам России и глобального мира, касаются сугубо технических вопросов.

Перейдём к конкретным тактическим шагам, через которые Путин предполагает достижение озвученных целей.

1. Преодоление общей технологической отсталости России в основных сферах жизнедеятельности общества.

В общем и целом президент призывает к мобилизации людей ради технологического рывка:

«Мы не можем допустить, чтобы достигнутая стабильность привела к самоуспокоенности… Скорость технологических изменений нарастает стремительно, идёт резко вверх. Тот, кто использует эту технологическую волну, вырвется далеко вперёд, тех, кто не сможет этого сделать, она (эта волна) просто захлестнёт, утопит. Технологическое отставание, зависимость означают … потерю суверенитета. Успешные страны будут привлекать талантливых людей, а общество в других странах ослабнет и начнёт размываться.»

Наши дипломаты, описывая свою реакцию на те или иные слова и действия «наших зарубежных партнёров» часто используют фразу «вызывает некоторую озадаченность и озабоченность». Вот и здесь вызывает некоторую озадаченность и озабоченность подобная связка между технологиями и суверенитетом с одной стороны и технологиями и сплочённостью общества с другой. На примере своей собственной истории мы знаем, что суверенитет в наиболее трагические времена отстаивается силовым способом, и военные технологии при этом могут быть на порядок выше гражданских, а сплочённость общества обеспечивается не технологиями, а проявлениями нематериальной культуры (общими цивилизационными ценностями) и идеологией. Технологиями же достигается скорее не единство нации, а контроль за членами этой нации. Это, конечно же, не значит, что мы не должны развивать новые технологии, но призывать нацию к мобилизации ради технологического рывка… Наша страна уже не раз мобилизовывала свои силы, но делала это всегда либо ради банального выживания в случае войны, либо ради некоего «светлого будущего», но если раньше «светлое будущее» имело вполне прогнозируемые черты, то сегодня такое будущее в сознании обывателя именно что тонет в нескончаемой череде гаджетов и программных обновлений, от которых, если честно, уже все устали. Личное пространство каждого потеряло такие важные качества, как долговременность и прочность. Ещё раз хочу подчеркнуть: в советские годы мобилизация предполагала построение общества социальной справедливости, в то время как сегодня мобилизация предполагает приобретение экономически обусловленных конкурентных преимуществ.

2. Рост благосостояния людей.

По мысли президента благосостояние людей должно увеличиваться за счёт самих же людей в виде их ответа на вызовы современности.

«Каждый гражданин России должен прочувствовать и понять что происходит вокруг нас, и какие вызовы стоят перед нами.»

Вообще, обращение президента было довольно сильно сдобрено алармистскими нотками, и они, надо признать, имеют под собой все основания — наша экономика действительно находится в глубоком кризисе, но Путин видит решение системных проблем капитализма именно в технологической сфере и за счёт увеличения самоотдачи людей, а не в изменении самих основополагающих принципов экономических отношений.

Тут надо сделать небольшое отступление и сказать, что человечество знает, по сути, только две альтернативы современному капитализму, как мирохозяйственной модели: 1) социализм и 2) трансгуманизм.

«Доля государства в экономике должна постепенно снижаться», так что социализмом тут и не пахнет, а вот постоянная апелляция к развитию радикальных технологий (робототехника, информационные технологии, искусственный интеллект, геномные исследования, цифровая экономика, беспилотный транспорт) очень напоминают рассуждения в фарватере трансгуманизма. Несколько слов о последнем.

Митио Каку (американский учёный японского происхождения, физик-теоретик):

«Быстрое развитие технологий НБИК — нанотехнологий, биотехнологий, информационных технологий и когнитивных наук — порождают возможности, которые уже давно являются предметом научной фантастики. Болезнь, старение, даже смерть — всем этим человеческим реалиям стремятся положить конец все вышеперечисленные направления. Они могут позволить нам наслаждаться «морфологической свободой» — мы могли бы принимать новые формы с помощью протезирования или генной инженерии. Или расширить наши познавательные способности. Мы могли бы использовать нейрокомпьютерные интерфейсы, чтобы связаться с продвинутым искусственным интеллектом (ИИ).

Нанороботы могли бы бродить по нашему кровотоку, наблюдая за нашим здоровьем и влияя на наши эмоциональные склонности, радости и прочие увлечения.

Достижения в одной области часто открывают новые возможности в других, и эта «конвергенция» может привести к радикальным изменениям нашего мира в ближайшем будущем.

Трансгуманизм

— это идея о том, что люди должны превзойти своё нынешнее естественное состояние и ограничения с помощью технологий, принять контролируемую эволюцию. Если рассматривать историю технологического прогресса как попытку человечества укротить природу, чтобы лучше удовлетворить свои нужды, трансгуманизм будет логичным продолжением: пересмотреть природу человечества, чтобы лучше удовлетворить его фантазии.

Дэвид Пирс, ведущий сторонник трансгуманизма и основатель Humanity:

«Если мы хотим жить в раю, нам придётся сконструировать его самостоятельно для себя. Если мы хотим вечной жизни, нам придётся переписать наш усеянный ошибками генетический код и стать богоподобными. Только высокотехнологичные решения смогут избавить мир от страданий. Одного желания недостаточно.»

Но есть и более тёмная сторона у наивной веры, которую Пирс и его сторонники сохраняют в трансгуманизме. Совершенно непонятно что произойдёт, когда мы станем тем самым transhuman, сверхлюдьми, трансчеловеком. Вероятнее всего, технологии переплетутся с нами и незаметно сольются с нашим телом. Технологии уже давно считаются продолжением нашего «я». Многие аспекты нашего социального мира, не в последнюю очередь наши финансовые системы, в значительной степени опираются на работу машин.

Однако утопический язык и ожидания, которые окружают и формируют наше понимание этого развития, вызывают вопросы. Глубокие изменения, которые лежат впереди, часто понимаются абстрактно, потому что эволюционные «улучшения» кажутся настолько радикальными, что игнорируют реалии существующих социальных условий.

Поэтому трансгуманизм становится своего рода «техно-антропоцентризмом», в котором трансгуманисты зачастую недооценивают сложность наших взаимоотношений с технологиями. Они видят в этом управляемый, податливый инструмент, который, при правильной логике и научном упорстве, можно повернуть в любую сторону. Но ровно в той степени, в которой технологическое развитие зависит и отражает окружающую среду, в которой появляется, в той же степени оно возвращается обратно в культуру и создаёт новую динамику — зачастую незаметно.

Таким образом, трансгуманизм нужно рассматривать в общем социальном, культурном, политическом и экономическом контексте, чтобы понять насколько все это этично.

Конкурентная среда

Макс Мор и Наташа Вита-Мор заявляют, что трансгуманизм нам нужен «для включённости, разнообразия и непрерывного уточнения наших знаний». Однако три эти принципа несовместимы с развитием трансформационных технологий в рамках преобладающей системы, из которой они в настоящее время возникают: развитый капитализм.

Одна из проблем заключается в том, что высоконкурентная социальная среда не подразумевает различных способов существования. Вместо этого она требует более эффективного поведения. Взять, к примеру, студентов. Если у некоторых из них будут таблетки, позволяющие им достичь более высоких результатов, смогут ли другие студенты отказаться от них? Это уже сложный вопрос. С каждым годом все больше студентов обращаются к повышающим производительность таблеткам. И если таблетки станут мощнее, либо если улучшения будут включать методы генетической инженерии или интрузивных нанотехнологий, которые предложат ещё более мощные конкурентные преимущества, что тогда? Отказ от парадигмы улучшающих технологий может привести к социальной или экономической смерти (ведь так работает эволюция?), а повсеместный доступ к ней — подтолкнёт всех участников к ещё большему принятию, вынудит их идти вровень.

Выход за пределы ограничений свидетельствует об освобождении в некоторой форме. Однако здесь заключено побуждение действовать определённым образом. Нам буквально нужно возвыситься над собой, чтобы приспособиться и выжить. Чем экстремальнее трансцендентность, тем глубже будет решение приспособиться и тем сильнее будет императив сделать это.

Системные силы, заставляющие отдельного человека «обновляться», чтобы оставаться конкурентноспособным, также играют и на геополитическом уровне. Одной из сфер, где методы R&D обладают наибольшим трансгуманистическим потенциалом, является оборона. DARPA (американское агенство перспективных оборонных исследований), которое пытается создать «метаболически доминирующих солдат», является очевидным примером того, как интересы отдельной социальной системы могут определить развитие мощнейших трансформационных технологий, которые будут скорее разрушительными, нежели утопическими.

Стремление создать сверхразумный ИИ среди конкурентных и обозлённых друг на друга государств тоже может вылиться в гонку вооружений. Романист Вернор Виндж первым описал сценарий, в котором сверхразумный ИИ становится «всемогущим оружием». В идеале человечество должно проявлять максимальную осторожность, приступая к разработке настолько мощной и преобразующей инновации.

Серьёзное обсуждение разгорелось вокруг создания сверхразумного ИИ и наступления «сингулярности» — согласно этой идее, ИИ однажды достигнет уровня, когда быстро начнёт перестраивать самого себя, улучшаться и приведёт к взрыву интеллекта, который быстро превзойдёт человеческий. Футуролог Рей Курцвейл считает, что это произойдёт к 2029 году. Если мир примет ту форму, которую пожелает мощнейший ИИ, эволюция может пойти совершенно непредсказуемым путём. Может ли ИИ уничтожить человечество, пожелав произвести максимальное количество скрепок, например?

Также трудно определить хоть какой-нибудь аспект человечества, который нельзя «улучшить», сделав более эффективным в удовлетворении потребностей конкурентной системы. Именно система, следовательно, определяет эволюцию человечества, не принимая во внимание какие люди или какими они должны быть. Развитый капитализм доказывает свою чрезвычайную динамику через идеологию нравственной и метафизической нейтральности. Философ Майкл Сэндел говорит следующее: рынки не покачивают пальчиками (не запрещают). В развитом капитализме максимизация покупательской способности одного максимизирует процветание другого — следовательно, шопинг можно назвать первичным нравственным императивом индивида.

Философ Боб Доде предполагает, что именно эта банальная логика рынка и будет преобладать.

Независимо от того, будет ли эволюционный процесс определяться сверхразумным ИИ или развитым капитализмом, мы будем пытаться соответствовать вечной трансцендентности, которая будет делать нас только более эффективными в удовлетворении потребностей мощнейшей системы. Конечной точкой, конечно, будет состояние далекое от человеческого, но очень эффективное. Это будет технологическая сущность, извлеченная из человечества, но не обязательно сохраняющая ценности современного человека. Способность служить системе наиболее эффективно станет движущей силой. Это справедливо и для естественной эволюции — технологии не самый простой инструмент, который позволит нам применить инженерию, чтобы выйти из затруднения. Но трансгуманизм может также ускорить и менее желательные аспекты этого процесса.

Информационный авторитаризм

Неспособность человечества решать глобальные проблемы становится все более очевидной. Но большинство трансгуманистов не рассматривают наши моральные недостатки в их культурном, политическом и экономическом контексте, вместо этого они полагают, что решение лежит в нашей биологической составляющей.

Однако как будут распространяться, предписываться и потенциально принудительно внедряться технологии, повышающие нравственность, в отношении моральных недостатков, которые они стремятся «вылечить»? Вероятно, это будет происходить с подачи силовых структур, которые вполне могут сами нести большую ответственность за эти недостатки. Юлиан Савулеску (биоэтик, трансгуманист) обрисовал, насколько относительным и спорным может быть понятие «нравственности»:

«Нам придётся отойти от нашей приверженности максимальной защиты конфиденциальности. Мы наблюдаем усиление надзора за отдельными лицами, и это необходимо, если мы хотим предотвратить угрозы, которые представляют собой личности с антисоциальным расстройством личности, фанатизмом.»

Такое наблюдение позволяет корпорациям и правительствам получать доступ и использовать чрезвычайно ценную информацию. Интернет-пионер Джарон Ланье объясняет:

«Клады досье по частной жизни и личностям обычных людей, собранные по цифровым сетям, упакованы в новую частную форму элитных денег… Это новый вид безопасности, доступный только богатым, и ценность его, естественно, растёт. Все это становится недоступным для обычных людей.

Что важно, этот барьер также невидим для большинства людей. Его влияние выходит за пределы обычной экономической системы и устремляется к элитам, сильно меняя само понятие свободы, потому что авторитет власти как более эффективен, так и рассеян.

Понятие Фуко о том, что мы живём в паноптическом обществе, в котором чувство непрерывного наблюдения за собой воспитывает дисциплину, теперь растянуто до такой степени, что сегодняшние неустанные машины называют «суперпаноптиконом». Знания и информация, которые будут развиваться силами трансгуманистических технологий, могут укрепить существующие силовые структуры, которые зацементируют присущую системе логику, в которой возникают знания.

Отчасти это проявляется в тенденции алгоритмов к расовому и гендерному уклону, что уже отражает наши существующие социальные предвзятости. Информационные технологии имеют тенденцию интерпретировать мир определёнными способами: они отдают предпочтение информации, которая легко поддаётся измерению, например ВВП, вместо неквантитативной информации вроде человеческого счастья или благополучия. Поскольку инвазивные технологии предоставляют все более подробные данные о нас, эти данные могут в строгом смысле прийти к определению мира — и непостижимая пока для них информация может остаться не только в пределах человеческого понимания.

Системное обесчеловечивание

Существующее неравенство, несомненно, будет увеличено, благодаря внедрению высокоэффективных психофармацевтических препаратов, генетической модификации, сверхинтеллекта, нейрокомпьютерных интерфейсов, нанотехнологий, роботизированных протезов и возможного продления жизни. Все они принципиально неэгалитарны, основаны на понятии неограниченности, а не стандартного уровня психического и физического благополучия, которое мы привыкли подразумевать в сфере здравоохранения. Нелегко понять как сделать так, чтобы эти технологии были доступны всем.

Социолог Саския Сассен говорит о «новой логике изгнания», которая затрагивает «патологии современного глобального капитализма». Изгнанники включают мигрантов, которые погибли в результате смертельных путешествий, а также жертвы расового перекоса и растущего числа заключённых.

В Великобритании насчитывается 30.000 человек, смерти которых в 2015 году связали с сокращением расходов на социальную помощь и здравоохранение, а также с теми, кто погиб в горящей башне Grenfell Tower. Можно сказать, что их смерть была результатом систематической маргинализации.

Наряду с этим происходит беспрецедентное накопление богатств. Продвинутые экономические и технические достижения изгоняют определённые группы и обеспечивают богатством другие. В то же время они создают туманную бесцельность, локус власти:

«Угнетенные часто поднимались против своих хозяев. Но сегодня угнетённые были в основном изгнаны и выжили на большом расстоянии от своих угнетателей. «Угнетатель» становится сложной системой, объединяющей людей, сети и машины без очевидного центра.

Излишние популяции, удаленные из продуктивных аспектов социального мира, могут быстро увеличиться в ближайшем будущем, поскольку улучшения в сфере ИИ и робототехники потенциально приведут к значительной автоматизации безработицы. Большие общества могут стать продуктивно и экономически излишними. В такой ситуации самым важным вопросом экономики XXI века может стать следующий: что нам делать с лишними людьми?».

Мы вполне могли бы оказаться в ситуации, когда небольшая элита имеет почти полную концентрацию богатства с доступом к самым мощным преобразующим технологиям в мировой истории и избыточной массе людей, не приспособленных к эволюционной среде, в которой они оказались и в которой они остаются в полной зависимости от этой элиты. Процесс обесчеловечивания нынешних групп изгнанников показывает, что либеральные ценности западных стран не всегда распространяется на тех, кто не может позволить себе привилегии, принадлежит другой расе, культуре или религии.

В эпоху радикальной власти технологий массы могут даже представлять серьёзную угрозу безопасности для элит, которой можно оправдать агрессивные и авторитарные действия.

В своей трансгуманистской книге «Эффективный императив» Стив Фуллер и Вероника Липинска утверждают, что мы обязаны неустанно продолжать научно-технический прогресс, пока не достигнем божественной или бесконечной силы и власти. Они раскрывают принципы, которых потребуют эти прометеевы цели — разрушение и жестокость, и говорят, что «замена природного искусственным — это ключ к эффективной стратегии, и она, вероятнее всего, приведёт к долгосрочной экологической деградации Земли».

Масштабы страданий, которые они готовы понести за игру в своём космическом казино становятся очевидны только после анализа того, что их проект будет значить для отдельных людей.

Проактивный (эффективный) мир не просто будет нормально переносить риск, но и прямо поощрять его, поскольку людям будут предоставляться правовые стимулы для спекулирования их биоэкономическими активами. Рискованная жизнь будет представлять предпринимательство с самим собой в качестве товара. Сторонники такого подхода будут готовы пойти на большие риски ради больших выгод и понести большой ущерб на этом пути.

Прогресс в овердрайве потребует жертв

Экономическая хрупкость, с которой люди вскоре могут столкнуться в результате автоматизированной безработицы, вероятно, окажется весьма полезной для достижения проактивных целей трансгуманистов. В обществе, в котором большие группы людей будут полагаться на еду по талонам для выживания, рыночные силы определят, что снижение социального обеспечения приведёт к тому, что люди будут рисковать больше за меньшую награду, поэтому «проактивисты изобретут государство всеобщего благополучия как средство содействия безопасному принятию рисков», при этом «проактивное государство будет действовать как венчурный капиталист».

В основе этого лежит устранение основных прав для «Человечества 1.0» (этим термином Фуллер назвал современных не улучшенных людей) и замена их обязанностями будущего улучшенного Человечества 2.0. Поскольку сам код нашего существа можно и нужно монетизировать, «персональную автономию следует рассматривать как политически лицензированную франшизу, в соответствии с которой люди понимают свои тела как некие участки земли в так называемом генетическом фонде». И действительно, долг, который современный гражданин в развитом государстве должен выплатить в течение своей жизни, означает, что уже когда вы просто живёте, «в вас инвестировали, как в капитал, от которого ожидается возврат».

Следовательно, социально умирающие массы могут быть вынуждены служить технико-научному сверхпроекту Человечество 2.0, в котором будет использоваться идеология рыночного фундаментализма в его стремлении к постоянному прогрессу и максимальной производительности. Единственное существенное отличие состоит в том, что заявленная цель богоподобных возможностей Человечества 2.0 является открытой, в отличие от неопределенного конца, определяемого бесконечным «прогрессом» рыночной логики, которая у нас есть сейчас.

Новая политика

Некоторые трансгуманисты начинают понимать, что самые серьёзные ограничения того, чего могут достичь люди, являются социальными и культурными, а не техническими. Однако, слишком часто их взгляд на политику попадает в ту же ловушку, что и их техникоцентричный взгляд на мир. Зачастую они утверждают, что новые политические полюса будут не левыми и правыми, а техноконсервативными и технопрогрессивными (и даже технолибертарианскими и техноскептическими). Между тем Фуллер и Липинска утверждают, что новые политические полюса будут верхним и нижним, а не левым и правым: те, кто хочет править небесами и быть всемогущим и те, кто хочет сохранить Землю и её богатое видовое разнообразие. Это ложная дихотомия. Сохранение последнего, вероятнее всего, будет необходимо для достижения первого.

Трансгуманизм и развитый капитализм — это два процесса, которые ставят «прогресс» и «эффективность» выше всего остального. Первый выступает в качестве инструмента власти, а последний — инструмент для извлечения прибыли. Люди становятся сосудами, обслуживающими эти инструменты.

Возможности трансчеловека неистово требуют политики с чётко определёнными и ярко выраженными человеческими ценностями, чтобы обеспечить безопасную среду, в которой эти глубокие изменения будут протекать. Сейчас вопросы социального правосудия и стабильности окружающей среды важны как никогда раньше. Технологии не позволят нам избежать этих вопросов — это не допускает политического нейтралитета. Скорее, наоборот. Это определяет, что наша политика никогда не была важной. Грядёт эпоха радикальных технологий. И они не исправят нашу нравственность. Они её отравят.»

Но вернёмся к нашему президенту.

«Изменения в мире носят цивилизационный характер, и масштаб этого вызова требует от нас такого же сильного ответа. Мы готовы к такому ответу на основании потенциала нашего талантливого творческого народа. …Мы должны сконцентрировать силы, собрать волю в кулак для дерзновенного результативного труда.

(Не внешняя угроза), а именно отставание — вот наш главный враг.»

Как вы уже поняли, обращение президента к Федеральному Собранию является переложением на российскую действительность идеологии трансгуманизма. Путин хоть и является формально русским человеком, но он родился в самой «западной» из наших двух столиц, а свои молодые годы провёл в Германии. Соответственно, и его ментальность существенно разбавилась встроенными в неё западными блоками: вот и цивилизация приобрела в его речи более технократичные оттенки, Путин больше отождествляет это понятие со способом производства, нежели со способом мышления. Президент говорит о цивилизационных сдвигах, но не озвучивает необходимости предъявления под эти сдвиги какой-либо идеологии.

3. Решение демографического кризиса.

- видится Путину прежде всего через банальное добавление денег на защиту материнства и детства («В целом за предстоящие 6 лет на меры демографического развития, на охрану материнства и детства нужно будет направить не менее 3,4 трлн руб.» (на 1 трлн больше, чем за предыдущий период)), причём демографический кризис в его обращении был расположен на существенном расстоянии от, например, жилищной проблемы, медицины и образования. О влиянии массовой культуры на вопросы демографии не было сказано ни слова.

4. Решение жилищной проблемы (в широком смысле).

«Если мы хотим, чтобы в год 5 млн семей получали новое жильё, то строить нужно по 120 млн кв м. в год (имеется в виду увеличение предложения на рынке недвижимости на 40 млн кв м).»

120 млн делим на 5 млн и получаем … 24 кв м на семью!!!

В принципе, на этом можно крикнуть «Занавес» и разойтись по домам, дальше в речи президента не было ничего нового — в основном, все его рассуждения крутились вокруг «технических» вопросов. Упомянутая вскользь необходимость сохранения в эпоху быстрых информационных технологий самоидентификации Русской цивилизации предполагала по мысли президента решение через развитие музейных комплексов (не через систему образования или какие-нибудь сетевые проекты, а через выставки!).

Итак, что мы узнали о В. В. Путине:

1) Он больше склонен находить компромис и лавировать между субъектами действия, чем быть самим субъектом действия;

2) При планировании своих действий на посту руководителя глобальной державой он оперирует малыми временными отрезками;

3) Вся его деятельность определяется внешними материальными вызовами, что снимает перед ним необходимость применения идеологии в вопросах управления и включения в картину реальности каких бы то ни было сакральных смыслов;

4) Он является приверженцем технократичного развития.

С точки зрения Воланда это не управление, а детский сад какой-то. Ну, а что вообще можно было ожидать в этом случае — Моль, она и в Кремле Моль!