МАЭСТРО

Я часто видел этого человека в детстве, когда он с женой приезжал к нам в пятидесятых в маленький подмосковный городок Люблино, канувший, теперь уже навсегда, в Лету. Мы ходили на пруды в Кузьминки. Старшие расстилали одеяло, ставили нехитрую закуску, и под пение птиц, жужжание шмелей и стрекоз пили, ели, вспоминая столь недавнюю тогда войну, их товарищей, павших и живых. Встречались и в шестидесятых, но всё реже и реже – жизнь шла вперёд, они шагали по служебной лестнице. Папа, Николай Григорьевич Головко, стал начальником Центрального клинического санатория Архангельское, а его боевой друг, Виталий Иванович Попков, генерал-лейтенантом, ответственным работником штаба ВВС, но они никогда не забывали друг о друге, готовые протянуть в любой момент руку помощи.

И вот за окнами жаркое лето 2005-го года, и я, уже немолодой человек, в небольшой квартире легендарного Попкова, генерал-полковника, по сбитым самолётам четвёртого человека в табели о рангах боевых лётчиков после Покрышкина, Кожедуба и Ворожейкина, единственного москвича дважды героя СССР, прижизненный бюст которого, установленный в 1953 году навечно возведён в маленьком парке на Самотёчном бульваре. «Какую бы книгу о боевых лётчиках Второй Мировой я не открыл, - говорит мне доверительно Виталий Иванович, совершенно не изменившийся за свою долгую жизнь, не считая естественной седины и случайно, в результате несчастного случая, приобретённой хромоты, всё же восемьдесят три года – везде мне ошибочно приписывается то меньше воздушных побед, то больше. Иногда цифры доходят до невероятных величин. Американцы, например, выпустили книгу «Ассы Второй Мировой войны», в которой написали, что у меня 168 сбитых самолётов, англичане в своей книге «Ассы Сталина» дали мне 58 личных побед и 18 в группе, а по нашей энциклопедии я сбил 41 самолёт и 13 в группе – тоже неверно. На самом деле мной уничтожено 47 фашистских самолётов лично и 9 в группе, да плюс 4 штатовских самолёта я завалил во время конфликта в Корее. Итого, ровно шестьдесят».

Как, кто считал, - не понятно. Штатовцы, говорят, считали по моторам. На бомбардировщике, скажем, шесть двигателей, значит, сбито шесть самолётов. Над таким счётом Виталий Иванович смеялся: «Да мне легче было свалить тихоходный, плохо защищённый большой самолёт, чем маленький, юркий, маневренный истребитель, да ещё прикрытый с хвоста другим, таким же самолётом, ведомым». В начале войны наши самолёты не были оснащены, как сейчас выражаются, видеорегистраторами. Когда же их поставили, тоже ясность была не полная. У некоторых видов фашистских мессершмиттов при включении форсажа из моторов начинал валить густой чёрный дым, который и наш лётчик и фиксирующее фотоустройство принимали за знак «подбит». И он рассказал, как, порой, решался этот вопрос лётчиками после боя в группе. Они собирались и, чаще всего, бросали монету: орёл-решка – кому приписать сбитые самолёты, так как в бешеном калейдоскопе боя, когда все стреляют, совершенно невозможно разобрать, от выпущенного кем из участников снаряда задымил фашист. А за сбитый самолёт не только медали давали, но и выплачивали солидные деньги. Так что…. Многое решал Его Величество Случай. Но это, ни в малой мере, не умаляет массового героизма наших лётчиков во время войны.

Мне было очень стыдно: как же я раньше не написал об этом великом воине Второй Мировой войны, и, навёрстывая упущенное, расспрашиваю, расспрашиваю, расспрашиваю… Он, повторюсь, москвич. Родился и жил в Нижнекисловском переулке на Арбате, как многие, в коммуналке. Здесь у биографов гения воздушного боя, разноголосица. Почему-то, может, исходя из политической ситуации в стране, Виталий Иванович не хотел обнародования некоторых фактов биографии. И это нормально. Разные были времена. Сначала, ещё во время войны, близость к некоторым историческим фигурам являлась спасительным амулетом, позже – чёрной меткой. А затем, вновь, при Брежневе, рассказать о них, вроде как, можно. Дело в том, что маленький Виталик с 1934 по 1939 годы провёл в Абхазии, где работали его родители. Папа – водителем правительственных машин, а затем завхозом правительственной дачи, как говорили в народе: «сталинской». Мама – сестрой хозяйкой и, по совместительству, его, Сталина, вождя нации, личным библиотекарем. Там Виталий «грыз гранит науки» в железнодорожной школе №9 города Сочи.

И на фронте он всегда с собой носил старую фотокарточку – свою «охранную грамоту». На ней Виталий изображён на руках Самого́ – са́мого главного человека страны – Иосифа Виссарионовича Сталина. Конечно же, он по-мальчишечьи познакомился очень близко и с его сыном Василием, бывшим старше него на год, и, по праву старшего и не только, являлся «вождём местных краснокожих». Они с Виталием, как-то, опустошили кусты малины, которую так любил вождь. За что и получили персональный нагоняй, завершившийся ссылкой в правительственный пионерский лагерь, расположенный на Холодной речке в двенадцати километрах от города Гагры, в сосновом лесу, под крыло Нестера Аргуния, директора правительственной дачи. Именно там, ребята впервые познакомились с основами воздухоплаванья, и в их юношеских душах возникла любовь к небу, к полёту. Там же дядя Нестер, как тепло называли его мальчишки, организовал им и первый полёт на настоящем планере. Говорят, что летающую машину помог достать Серго Орджоникидзе, в то время, нарком тяжёлой промышленности СССР. Впервые Попков оторвался от земли в тринадцать лет, а Василий Сталин - в четырнадцать.

Но… отца вновь перевели в Москву, и Виталий продолжил учёбу в пятом классе московской школы. О своём полёте он, конечно же, не забыл, и подговорил школьных друзей записаться в Центральный клуб авиамоделистов, расположенный в то время на Песчаной улице. В Клубе их обучили науке проектирования, аэродинамике. Он самостоятельно сделал модель самолёта ТБ-3, того самого, на котором Водопьянов сел на Северном полюсе, и получил, как победитель конкурса, в подарок велосипед, который настолько был востребован ребятнёй переулка, что ему с братом удавалось пользоваться им лишь вечером, после того, как были выправлены дневные «ссадины», нанесённые «новому другу» бедовым окружением.

Прошёл год, и он запустил модель планера, которая залетела за Подольск. Это был рекорд для таких моделей. Принял второй подарок-премию - патефон. В их коммуналке ни у одной семьи не было патефона, а тут вдруг двенадцатилетний пацан приносит в дом патефон. Восторг! Праздник квартиры, танцующей впредь под музыку, разносящуюся из его патефона. После десятого класса, окончив школу с отличием, Виталий поехал учиться в Чугуевское лётное военное училище. Без неба он себя уже не мыслил. В этом училище обучали истребителей. И он стал истребителем, хотя многие его друзья поехали в другие училища, желая стать бомбардировщиками.

После завершения курса обучения начались неприятности. Только они, молодые лётчики, послали своим близким фотографии в новенькой офицерской форме с двумя кубарями, то есть, лейтенантов, как маршал Тимошенко, в то время нарком обороны, издал указ: выпускать лётчиков из училищ в звании сержантов, и пришлось менять знаки отличия: кубики на два треугольника. Из-за этого нелепого, в сущности, приказа получилось, что лётчик, старший экипажа, командир, – сержант, а его подчинённые – офицеры, и лейтенанты, и капитаны, и даже майоры. Когда приходил на танцы, конечно, вся братия вскакивала: «Товарищ командир, пожалуйста, садитесь. Предлагают место, уступают своих девиц для танца, а в одиннадцать часов приходит дежурный и объявляет: «Сержанты! Спать в казарму». Подчинённые оставались на танцах, а командир, опустив нос и теряя с каждым шагом свой авторитет, плелся на койку. Но маразм пошёл ещё дальше: на одном из построений заставили их принести и открыть чемоданы и отобрали, купленные на собственные деньги хромовые офицерские сапоги, вынуждая носить сержантские, кирзовые. Выдали и обмотки, как пехотинцу. «Дурь! – воскликнул, вспоминая, Виталий Иванович, – ведь обмотка, если размотается в полёте, можно и погибнуть!»

Много позже, вдруг, произошло чудо: он со старшего сержанта сразу стал капитаном, но это случилось уже после Сталинграда, где Виталий и познакомился с моими родителями, которые воевали в Батальоне авиационного обслуживания 17-ой авиационной армии Красовского, так называемом БАО. Папа - начальником медслужбы БАО, а мама - медсестрой. У моего отца в подчинении служила и будущая первая жена Виталия Ивановича, Рая, с которой он, впоследствии, прожил долгие годы, до самой её смерти. Она родила и они вместе воспитали двух прекрасных дочерей.

Но это потом. А сначала, после окончания училища в мае 1941 года он, неожиданно для себя, оставлен, как один из самых способных учащихся, инструктором в том же училище. Его учебную эскадрилью перебросили сначала в Батайск, прикомандировав к Батайской авиашколе, затем они перелетели в Азербайджан, в город Евлах. Виталий Иванович написал пять рапортов с просьбами отправить его на фронт, и наконец, свершилось! 24 октября 1941 года, после шестого рапорта, он попал в 128-ой, Ближнеразведовательный полк под Москву, и лишь затем, после многочисленный просьб, переведён в 5-ый Гвардейский истребительный авиационный полк, с которым он прошёл дорогами войны, уничтожая вражеские самолёты под Москвой, под Сталинградом, на Дону, под Воронежем, на Орловско-Курской дуге, на Калининском фронте, на Днепре, освобождая Украину, затем Польшу, Венгрию, Румынию, Югославию, Австрию. Он участвовал в Берлинской операции, закончив войну в небе Праги 12 мая 1945 года.

В начале войны Виталий Иванович, как и другие «желторотые», как их тогда называли, вынужден был ходить пешком от аэродрома к аэродрому, чтобы лететь на боевое задание на освободившемся самолёте, на котором летали более опытные лётчики. Уже после войны Леонид Быков выпустил очень хороший фильм «В бой идут одни старики», в котором образ «кузнечика» и «маэстро» были списаны с судьбы Виталия Ивановича Попкова. Как говорится, один в двух лицах: молодой, неопытный, и он же, тоже не очень-то старый, но уже прошедший суровую школу войны. Ас.

Итак, на фронт он прибыл 24 декабря 1941 года. Каждому новичку, прибывшему в боевую часть, устраивали проверку: а может он ни на что не годится. Командир эскадрильи сразу, просмотрев документы, приказал: «Иди, садись в самолёт, поупражняйся. После обеда будем летать». Только он забрался в указанный самолёт и начал рассматривать приборы, как к нему подошёл старшина-техник, прототип Макарыча в фильме, и строго спросил, что он здесь делает? И этот вопрос был ему совершенно понятен, ведь он одет в странную форму: шинель на нём выглядела, ну как на Дзержинском, на памятнике, что стоял на Лубянке. Это, пока ехал к месту службы, в поезде, как усмехнулся воздушный ас, «спёрли шинель», и комендант станции, где кормили новобранцев, подарил ему из своего запаса очень старую, которая была, наверное, года на два старше него.

Тогда, на вопрос старшины он задорно ответил, что лётчик и готовлюсь к полёту. «Какой ты лётчик, - презрительно зашумел сержант, думая, что это какой-то шутник из технического обслуживания аэродрома, ну как мой папа, – а ну-ка вали отсюда». Пришлось покинуть машину. А что делать? Старший по званию приказывает. Говорить с ним было бесполезно, и он пошёл искать начальство. Нашёл командира полка вместе с комиссаром, идущими ему навстречу, чтобы проверить, как новое пополнение тренируется. Увидели его не тренирующимся в самолёте, а «гуляющим», рассвирепели: почему не выполняет задание?! Он рассказал. Вызвали старшину, выяснили ситуацию, пожурили: «Ты не думай, что, если этот парень плохо одет, то и плохо летает. Может, ты сейчас из самолёта прогнал будущего своего командира. Он ещё, чем чёрт не шутит, Героем Союза станет». «Тоже мне, нашли командира», – заворчал недовольно старшина.

Но на этом его приключения в этот день не закончились. Дали приказ взлететь. Хотели посмотреть его в деле, что он может? Тут уж он решил показать им высший пилотаж прямо над аэродромом, хотя для этого по правилам надо было лететь в специально отведённую зону. Со злости от всего происшедшего он выводил машину из пикирования так, что даже трава шелестела – смотрите, лётчик он или не лётчик? Когда сел, мотор не выключил, – в то время их так учили – и они менялись местами на работающем двигателе, потому что на том типе самолётов, которые тогда находились на вооружении, если выключишь, то трудно было его обратно раскочегарить – и, вылезая из кабины, зацепился за что-то парашютом. Тот распустился, и его воздушной волной от двигателей затащило аж под хвост. Пришлось ползти по траве, чтобы сбросить парашют. Беда! Командир из-за его нерадивости вынужден был идти в гарнизон, брать новый парашют, самолёт выключать, заново запускать – лишние хлопоты. Вместо славы аса стыд и позор.

Как и ожидал, досталось ему по полной программе: «Почему, – говорит командир, – вы выполняли задание не там, где положено?» Он решил отшутиться: «Я артист, и мне нужен чуткий зритель. А где зрителя в зоне найдёшь?» – «Ах, так ты артист! Ну, и будешь ходить дежурным по аэродрому до тех пор, пока не посинеешь». В фильме эти слова несколько смягчили. Так он и ходил дежурным по аэродрому до конца февраля, когда волею случая сбил немецкий самолёт, «Дарнье-217», который с разведкой попытался пройти над нашим аэродромом. Увидел, что летит разведчик, и сел в первый попавшийся самолёт. Он оказался командирским. Сам командир в это время решил побриться в землянке. А полк находился на задании.

Виталий Иванович с детства любил животных. И, естественно, к нему прибилась небольшая собачка и ходила за ним, как хвостик. Она, увидев, что её «хозяин» заскочил в самолёт, бросилась за ним. Пришлось её затолкать в кабину, чтобы не повредить при взлёте, и устремиться в небо. «Так что эту первую победу, сбитый фашистский самолёт, мы с псом должны были по справедливости разделить пополам. Но жизнь несправедлива», – вздохнул Виталий Иванович, и бесчисленные ордена и медали зазвенели при этом, как игрушки на рождественской ёлке.

Он посадил самолёт, собака, ошарашенная нештатной жизненной ситуацией, выпрыгнула и дала стрекоча, а лётчики, которые уже вернулись и наблюдали за боем, отлично видели, как он гонялся за вражеским самолётам, и решили устроить импровизированную торжественную встречу, как обычно встречают лишь командира. Они выстроились: «Смирно! Равнение налево!» Виталий смекнул – подначивают, давайте, давайте! – прошёл вдоль строя, поправил пуговичку одному из «старичков», другому, – а они стоят по стойке смирно, бровью не поведут. Молодцы! Вот они – артисты. Сдержались. Во время ужина он потребовал свои законные «сто грамм», хотя тогда ещё не пил водки, но не дали – не входил в боевой состав. «Так что видишь, Игорь, в фильме всё отображено довольно близко к жизни», – ещё раз вздохнул он.

Естественно, я поинтересовался, правда ли, что во время этой страшной войны оставалось время для песен? Он усмехнулся: «Война есть война. С чем её можно сравнить? Коллективное безумие. На войне убивают. Ты встречаешься с противником и надо его чем-то превосходить, либо мастерством, либо храбростью. А для подпитки храбрости нужен соответствующий внутренний настрой, чувство локтя, которое в его эскадрильи вырабатывалось во время отдыха, большую часть которого они отдавали хоровому коллективному пению». В этом была его, командирская, заслуга. Приглашает, бывало, лётчика на репетицию, а тот жалится: «Я шесть вылетов уже сделал, дай отдохнуть». А он ему: «Ты бы посмотрел, как дети в тылу у нас работают, делают нам самолёты».

Об этом он знал не понаслышке. Сам, когда стал Героем Советского Союза, часто летал в тыл, на заводы, вручать знамёна, и видел, что вместо них, фронтовиков, у станков стояли тринадцатилетние дети, которым ящики подкладывали под ноги, чтобы они доставали до суппорта. По этому поводу, много позже выше рассказанного, случился в его жизни и такой случай. Через несколько лет, когда они освободили Австрию, командующий Первым Украинским фронтом, в то время генерал Конев, подарил австрийцам мост через Дунай. По этому поводу собрали митинг, на котором сначала сказал речь командующий, подчеркнув, что мы сделали вам этот подарок, так как вы, австрийцы, поддерживали Красную Армию, против нас не воевали, мы не видели вас на нашей земле, а потом попросили выступить и Попкова.

Когда он заговорил, кто-то из толпы на русском языке вдруг выкрикнул: «Мистер, вы хоть помните, что у вас девушки и женщины кроме кирзовых сапог и стёганок ничего до войны не носили, а мужики о шляпах и не знали?» Виталий Иванович – человек темпераментный, и сначала у него появилось желание сказать этому гаду крепкое русское словцо, но он преодолел себя – рядом стоял командующий – и сказал, что уже четыре года дома не был и забыл, в чём ходили до войны мать и сестра, но он прилетел сюда, в Австрию, на самолёте, сделанном на наших заводах детьми и стариками – остальные сражались на фронте за вашу свободу – чтобы ты тут перед русским солдатом снял шляпу. Площадь в восторге завизжала.

Так что во время войны лётчики его эскадрильи не только пели и плясали, но и играли на музыкальных инструментах. Один из них, тоже Герой Советского Союза, Барабанов пел так, что даже на конкурсе в Большом театре занял одно из первых мест, и его уговаривали бросить авиацию и перейти в труппу Большого. «Нет, – отказался он, – не могу бросить друзей. Вот кончится война…» В джазе эскадрильи он был запевалой. К концу войны в ней воевало 11 Героев Советского Союза, а Виталий Иванович получил вторую звезду Героя, став дважды Героем. Её, как и первую, ему вручил в Кремле Михаил Иванович Калинин. Когда он вернулся в полк, построил своих ребят и сказал: «Спасибо братцы, вы здорово дрались с врагом и, благодаря вашим усилиям, мне дали вторую звезду», хотя его представляли к этой награде ещё в 1943 г.

Да, война…. Иногда теряли людей по-глупому. Так погиб Саша Мастерков. Сейчас в Москве одна из улиц названа его именем. А случилось это так. Только они прилетели с очередного задания, как получили новый приказ: немедленно вылететь на штурмовку немецких составов под Вунславой. Где эта Вунслава, никто не знает, и на карте они её найти не смогли. Может, в приказе название перепутали. А где наши войска и где немцы, знал только он, да и то приблизительно. Но приказ есть приказ. Собрал он своих, и говорит: «Считайте, что немцы западнее шоссе Дрезден- Берлин, а наши восточнее, так что, если подобьют, то старайтесь тянуть на восток».

Отработали удачно, летят обратно – нет двоих: Мастеркова и ведомого Попкова, Пчёлкина. Прилетел Виталий Иванович злой как чёрт, и, хоть не положено командиру эскадрильи орать на командира дивизии, не сдержался: «Вы что, не могли нам дать тридцать минут на подготовку! Никуда бы эти составы за это время не делись. Если бы ушли со станции, то на перегоне их ещё выгоднее штурмовать, а так двоих потеряли». И в этот момент видит: заходит на посадку его ведомый. Когда сел, подошёл к Попкову и говорит: «Сашку убили», и протягивает партбилет. Открыл – Мастеркова. Не мог же он передать свой партбилет из самолёта в самолёт. Оказалось, Пчёлкин увидел, как подбили товарища, сумевшего последним усилием воли посадить самолёт в поле, и решил тоже сесть, думая, что Саша ранен, хотел спасти. Не спас, но тело привёз на своём самолёте.

Вечером об этом случае сообщили командующему фронтом, и уже утром он лично прибыл на аэродром. Их построили, командир полка Зайцев доложил. Конев спрашивает: «А где этот лётчик, который привёз товарища?» Пчёлкин стоял в строю: пояс на боку, пистолет болтается – ну, только что от шока отошёл парень. Конев подошёл к нему, внимательно долго изучал, взглядом, а у Пчёлкина лишь орден Отечественной войны второй степени. «Вы когда на фронт попали?» – спрашивает. «В июне сорок первого». – «А почему у Вас один орден?» – «И у командира дивизии тоже орден Отечественной войны второй степени. А он в Испании ещё воевал, дивизией Гвардейской командует». – «Сколько у Вас сбито немецких самолётов?» – «Шестнадцать».

Конев обернулся к командиру дивизии: «Почему нет материалов на Пчёлкина о присвоении ему Героя Советского Союза?» – «Товарищ командующий, материал уже в Москве, подписан». «Вы ещё и врёте, – повысил голос Конев. – Без моей подписи на Героя материалы в Москву не уходят, а я на Пчёлкина ничего не подписывал. Ты чем можешь сейчас его наградить?» – перешёл он на «ты». «Орденом Красной Звезды». «Считаем, что наградил. Ясно? А Вы?» – обратился он к командиру корпуса. «Орденом Отечественной войны первой степени». «Хорошо. А ты, Степан Акимович», – обратился Конев к командарму Красовскому (они были друзьями). «Орденом Боевого Красного Знамени». – «А я, командующий фронтом, могу Вас наградить орденом Ленина. Я Вас награждаю орденом Ленина».

Адъютант по его команде принёс ящик с орденами, и Пчёлкин сразу получил четыре ордена из рук самого командующего. После этого Конев пошёл вдоль строя, спрашивая каждого, сколько тот сбил за войну самолётов, и сразу награждая их орденами. Таким образом, в эскадрильи Попкова он в этот день наградил орденами Героя Советского Союза сразу восемь человек. «Сейчас, – добавил Конев, – одиннадцать часов, чтобы к часу дня на них, включая и Попкова, были готовы документы. Командир дивизии схватился за голову: «У меня же фотографа нет!» Конев на него как зыкнул: «Вы что?! Я Вам буду, что ли фотографа искать?!!! Чтобы в 13.00 материалы были у меня!» И дал команду: тело Мастеркова отвезти в Москву и там похоронить как москвича. Перед уходом в армию Мастерков работал рабочим на заводе «Динамо».

Двумя четвёрками лётчики эскадрильи во главе с Попковым, сопровождали «Дуглас» с телом погибшего товарища, пока приборы ни показали, что бензина осталось лишь на то, чтобы вернуться на свой аэродром, выстрелили в воздух и покачали крыльями на прощанье.

Сбитый В.И.Попковым Ю-87. Один из шестидесяти.

Как поётся в гимне полка, «с нами вместе трудились «технари», как они их называли. Среди них по-своему воевали и медики. Когда его сбили под Москвой, и он здорово обгорел, они сделали ему шесть пластических операций. Брали кожу с других мест. Так что лицо у Виталия Ивановича составлено из лоскутков, что впоследствии всегда вызывало определённые трудности при бритье. Идёт, идёт бритва против волоса, а вдруг попадает по волосу. Но к этому неудобству можно привыкнуть. Важно, что он остался живой. К ним, ещё до Сталинграда, присоединился 823 батальон авиационного обслуживания (БАО), которым командовал подполковник Тютюнник, а помощником его по медицинской части оказался Николай Григорьевич Головко, мой папа. Медсестрой служила Люба, моя мама, старшим фельдшером, Раиса Васильевна, его будущая жена. Потом эскадрилью Попкова перебросили в другое место, и они временно расстались.

Капитан Николай Головко в 1944г.

Однажды на аэродром, на котором служил папа, приземлился незнакомый полковник-лётчик. Вёл он себя, как большой начальник. Руководство БАО кружилось вокруг него, как мухи. И Рая, волнуясь о Виталии, спросила его, улучив возможность: «Вы там, на фронте, не встречали Виталия Попкова?» Тот: «Как?! Витася? А как же! А ты, кто такая?» Она объяснила. «Собирайся, летим!» – «Как летим? Я же дежурная. А сумка с медикаментами, а машина санитарная дежурная?» – «Бросай, у меня нет времени. Потом разберутся!» Подошёл папа, и дал команду отпустить Раю. Она тихо спросила отца: «Коля, кто это такой?» – «Василий Сталин, сын Сталина». «Как!!!» Ей чуть плохо не сделалось. Лететь в одном самолёте с сыном Верховного Главнокомандующего!

Василий Сталин за работой.

Василий Иосифович доставил её на аэродром, где базировалась эскадрилья Попкова. Раису Васильевну тут же определили в 356 БАО, где ей, так как привёз её сам Сталин, быстренько определили место, потом, не без его помощи, перевели на должность старшего врача полка, потом на должность начальника профилактория лётного состава, который располагался во дворце королевы Австрии. Королева подарила СССР свой дворец со всем имуществом и даже посудой. Там отдыхали наши лётчики между боевыми вылетами.

Ещё один забавный, если можно так сказать, случай с участием нашего героя и его друга детства Василия Сталина произошёл под Осташковым в 43-ем году. Василий Иосифович в то время возглавлял авиационный полк и на земле не отсиживался – сам летал на боевые задание и сбил несколько самолётов (два лично, и три в группе). В перерыве между боями он позвал к себе Попкова и предложил: «Витась, организуй-ка рыбалку. Разнообразим немного друзьям питание». Собралось девять человек заядлых «любителей рыбалки», включая командира авиаполка и полкового инженера. Василий предложил «с удочками не заморачиваться», а «глушануть чем-нибудь покрепче». Виталий ещё переспросил: «Гранатой?» «Какой гранатой?! Эресом (РС – реактивный снаряд, примеч. авт.)» Ну, и рванули.

Девять человек пострадали. Инженера разнесло вдребезги. Сам Сталин ранен, о чём Попков сразу доложил командующему авиационной армией Громову. Когда он узнал о ранении сына Верховного, то чуть чувств не лишился. И Виталий Иванович, по собственному признанию, считал, что на этот раз ему здорово достанется. Но для него обошлось. А вот Василия Иосиф Виссарионович немедленно снял с руководства полка, собственноручно карандашом написав на рапорте: «Отстранить! …» Но уже в 1945г. Василий Иосифович участвовал во взятии Берлина в должности командира авиационной дивизии.

День Победы в полку Попкова решили отметить всем коллективом. В обед приступили, а часа в четыре появился Вася, как его называл Виталий, которому к тому времени только-только исполнилось двадцать три, другому – двадцать четыре, выпил с ними за победу, за Сталина, и вдруг говорит: «Давайте ребята, женим Попкова!» Виталий Иванович, полагая, что полковник шутит, тут же его поддержал: «Женюсь, если дадите свадебный подарок». Посыпались другие шутки, и они так плавненько перешли со Дня Победы на их с Раей свадьбу, без каких-либо подарков. На следующий день без медиков обойтись не смогли – потребовалось освобождать желудки. «Нельзя столько есть после большого перерыва», – улыбнулся Виталий Иванович.

Виталий Иванович Попков с женой Раисой Волковой в 1945г.

А 9-го мая у ребят был печальный день: погиб их друг, бесстрашный лётчик Коля Дмитриев. Пять раз его сбивали за войну, пять раз приходила похоронка отцу, и все пять раз он появлялся живой, а на шестой раз отец уже в похоронку не поверил. Лежит Коля на пражском кладбище – после Берлина их часть бросили на освобождение столицы Чехословакии. Самого Виталия Ивановича за войну один раз фашистский ас поджёг, но он смог посадить самолёт, а два раза сбивали, падал даже в тыл врага, но выбирался. И, наконец, один раз, уже над Берлином, он таранил немецкий самолёт.

Это случилось 14-го апреля 1945 года. Ещё до этого, на земле, Попков поспорил с начальником особого отдела, с мальчишеской категоричностью заявив, что таран – это ерунда. Обычно, почему идёт человек на таран. У него кончились патроны в пушках. В наших самолётах снарядов по расчёту конструктора хватало на десять сбитых самолётов противника, и, израсходовав их, лётчик имеет право пойти на таран. Как Талалихин, как Лёша Катридж, который на десяти тысячах догнал самолёт противника и сбил его тараном. Когда Алексей Толстой в статье в газету написал, что таран – это русская форма боя, лётчики эскадрильи возмутились. Какая это форма русского боя, когда в редком случае лётчик остаётся жив, а чаще всего оба гибнут? Ну, это всё же понятно. А если гибнет наш лётчик, а немец взял, да выпрыгнул и остался жив, в чём тогда смысл?

В этом дурацком разговоре, он, в запале, поспорил на часы «Павел Буре» в форме яйца и бритву-близнецы, как тогда называли, так как брить его бороду обычной бритвой было, как уже упоминалось, чрезвычайно трудно. Взлетел, сбил один немецкий самолёт обычным способом: догнал и всадил в него заряд из авиационной пушки, и, развернувшись, увидел второй, вспомнил про пари и решил: вот этого-то протараню. Обычно у нас давали за таран Героя, но ему он вышел боком. Случилось это прямо над аэродромом. После удара крылом, немецкий стал разваливаться, и его кусок ударился в фонарь самолёта Попкова, и, разбив шлемофон, скальпировал волосы до черепа. Глаза залило кровью. В общем, он с трудом посадил самолёт. Подбежал взволнованный командир, а Виталий Иванович, выражая измученную улыбку на лице, доложил, что вот, одного сбил, одного таранил. Тот глянул на него и говорит: «Ну и дурак!» Повернулся и ушёл. Попков на него не обиделся – командир был прав. Снарядов осталась прорва. Хорошо ещё, что таран произошёл близко от аэродрома, а, если бы далеко, он бы вряд ли дотянул, потеряв сознание вместе с потерей крови. Хочется напомнить, что тогда ему ещё шёл двадцать второй год, по нашим временам – мальчишка!

На войне разное случается. Ещё в 1942 году он получил задание сопроводить вместе с другими истребителями прикрытия самолёт, в котором находился командующий Ленинградским фронтом Г.К. Жуков и Член ЦК КПСС, Первый Секретарь Ленинградского обкома партии Жданов с «Большой земли» в блокадный Ленинград. Трасса проходила по «дороге жизни» над Ладожским озером. У него в Ленинграде в 3-ем Детском доме работала тётя. Они с ней регулярно переписывались. Забавно, что когда ему в госпитале во время очередной операции после ожогов переливали кровь, он чуть не закричал, увидев на одной из бутылок донорской крови надпись: «Донор Бугаева», а лишь прошептал: «Это, наверное, кровь моей тёти». Позже она подтвердила, что регулярно сдавала кровь.

В его самолёт лётчики эскадрильи загрузили два мешка: один сухарей, на которых было написано, что они запасов 1913 года, – они превратились в камень, ими можно было орехи колоть, а есть – только долго размачивая, но других не было, – а второй мешок тушёнкой, какими-то другими консервами, больше бы в истребитель не влезло. Сопроводили руководство. Сели в Ленинграде, и Виталий поехал к тёте. Там, в детском доме, ему показали, чем кормят детей. Это порубленная лошадиная упряжь, плавающая в щах. Тётя пожаловалась, что тридцать детей уже не ходят. Пришёл в общежитие – пацаны лежат, похожие на скелеты. «Это было видеть тяжелее, чем участвовать в воздушном бою, – Виталий Иванович тяжело вздохнул. – Там ты хоть знаешь, что перед тобою враг, несущий все эти неисчислимые беды моему народу, этим крохам, поедающим, и то в малых количествах, нечеловеческую еду». Он решил помочь этим детям, чего бы ему это ни стоило. Дал команду всех погрузить в машину, привёз на аэродром, распределил по транспортным самолётам, которые они сопроводили до Москвы, где и выгрузили ребятишек на Центральном аэродроме. Оттуда их сразу отвезли в военный госпиталь. Он встречался с некоторыми из спасённых детей, на праздновании пятидесятилетия прорыва блокады и, до сих пор, считает, что спасение детей – самое его большое дело в этой войне.

Ещё один эпизод войны. Он был награждён первой звездой Героя Советского Союза 8 сентября 1943г., а вручили в Кремле несколько позже. После церемонии вручения, во время которой присутствовали и другие лётчики, он с одним из них зашёл в Школу высшего воздушного боя. Их стали расспрашивать о фронте. Они бурно рассказали, как там воюется. Когда завершили, начальник Школы, генерал Жуков, однофамилец маршала, принял решение дать им два «лишних» самолёта, чтобы они смогли побыстрее вернуться в свою часть. Они, ознакомившись с машинами, стали думать, о маршруте. Как лететь? До Ростова у них нашлась школьная карта-миллионка. Миллиона три в одном сантиметре. А дальше карты у них не было. Но он, по памяти, помнил, что с Ростова надо лететь на Анапу, а потом вдоль берега.

Полетели. Когда подлетели к Сочи, видят: выходит огромный теплоход с большим красным крестом на борту. Это оказался теплоход «Грузия», который перевозил раненых из Сочи в Грузию, а над ним немецкие бомбардировщики, заходят в пике. Затем полетели бомбы. Он, по рации, дал команду товарищу, и они, включив полностью газ, мгновенно приблизились. Нажал на гашетку – пушки не стреляют, попытались второй раз - опять неудача. Видимо, в учебных истребителях просто не держали снарядов. Тогда он, по привычке командира, приказал своему товарищу, на втором заходе мигать посадочной фарой. А у неё свет, как вспышка выстрела. Начали, приблизившись к вражеским бомбардировщикам вплотную, вместе мигать фарами. Немцы испугались, прекратили бомбить и рванули в море, быстро скрывшись за горизонтом.

Так как мы растратили на это лишнее горючее, решили сесть в Сочи. Там стоял тридцать первый полк, которым командовал Коля Скоморохов, тоже дважды герой, потом он стал маршалом. У него и заправились. Поэтому, когда пошла мода выбирать почётных граждан городов, то первым почётным гражданином Сочи объявили Виталия Ивановича Попкова, и лишь вторым - космонавта Виталия Ивановича Севостьянова. Сочи во время войны являлся грандиозной лечебницей. В нём находилось целых 53 госпиталя. За этот подвиг город награждён Орденом Великой Отечественной войны первой степени, и Виталий Иванович, вместе с министром обороны Устиновым вручали городу этот орден. Попков – Почётный гражданин одиннадцати городов. Среди них: Днепропетровск, Киев, Одесса, Вена, Будапешт, Прага и т.д. В Москве его провозглашали Почётным гражданином дважды. Первый раз, когда ставили бюст, в 1953г., а второй, видимо забыли, – уже при Ельцине. Такой вот казус. Так что он не только единственный дважды Герой-москвич, но ещё и дважды Почётный гражданин своего родного города.

Но это уже случилось потом, а тот полёт на «ничейных» самолётах, подаренных однофамильцем Жукова, ещё продолжался, но уже на сочинском керосине. Они уточнили маршрут и полетели на Днепропетровск через Павлоград. Сели на каком-то аэродроме за Павлоградом, на левой стороне Днепра. Виталий Иванович начал расспрашивать наших аэродромных военных, где тут базируется его полк, но попал, видно, на шутника – мог ли он догадаться, что не обладает таким тонким чувством юмора – который сообщил, что авиационный полк Попкова уже на правом берегу Днепра.

Горючее, щедро залитое в Сочи, кончилось, и они решили, чтобы не побираться и не искать нужный аэродром – все же линия фронта – переправиться на правый берег по воде, чего тут сидеть? Приехали в расположение войск, готовящихся к отправке на правый берег. Всё кругом более-менее тихо. Увидели понтоны. Поискали среди них, выбирая тот, на котором самые красивые девушки. Нашли такой: самоходный понтон с двумя орудиями и замечательными девчатами. Попросили захватить их с собою, а сами, как бы невзначай, распахнули кожаные пальто, чтобы их золотые звёзды было получше видно. Девушки с радостью согласились.

В четыре часа утра началась переправа. Они уже достигли середины Днепра, как, для лётчиков внезапно, немцы начали стрелять. Впереди шедший понтон разлетелся на глазах от прямого попадания. Никого в живых не осталось, лишь Днепр окрасился кровью. Прошло ещё не более двух минут, как немецкий снаряд попал по носу их понтона. Он сразу начал тонуть, и все мгновенно оказались в воде. Раздались крики тонущих. Оказалось, что масса людей не умеют плавать. Да, кто и умел, тем было немногим легче – всё же конец сентября – вода холодющая, жуть. Кожаное авиационное пальто надулось. Хорошо ещё, что догадался подбородком зажать воротник. Образовался воздушный пузырь, и он поплыл, как на спасательном буе. Но, поскольку Виталий Иванович оказался от взрыва в шоке, то поплыл не обратно, к своим, а вперёд, на правый берег, к немцам. И вдруг, сквозь холод и крики, услышал, что кто-то рядом орёт дурниной, схватил одной рукой – девушка. Товарищ оказался рядом и тоже поспешил на помощь.

Они вдвоём притащили её к берегу, где, почувствовав дно, вылезли все трое. Вода с них стекала рекой. Подбежал санитар. Видит, лётчики. «А вы чего здесь делаете?» Они объяснили. «Какой там авиационный полк! Здесь лишь вчера создали небольшой плацдарм. Наши только что начали форсировать Днепр!» О как! В последствии, спасённая девушка получила Героя Советского Союза, как первая женщина форсировавшая Днепр. Она после войны работала диктором на радио города Свердловска, и, когда прочла в «Огоньке» на первой странице с большой его фотографией об этом случае, написала письмо. Они начали переписываться. Потом переписка сошла на нет – всё же они мало знали друг друга, да и Виталий Иванович уже был женат. Но, будучи в Свердловске, он зашёл на радио, хотел с ней поговорить. Она уже не работала. Звали её Люба, а фамилии он не помнил.

Ещё очень большие эмоции вызвал у меня такой случай. Когда после 23-го августа 1942г. две тысячи немецких самолётов налетели на Сталинград, им в его дивизии противостояло всего семь. Лётчиков было больше, чем боевых машин. Они даже шутили сквозь слёзы, что семью самолётами противостоят тут, под Сталинградом, всему мировому империализму. Приходилось по шесть, семь раз за день вылетать на задание. Виталий Иванович в те дни сбил седьмой немецкий самолёт.

В конце августа - начале сентября в наши войска приехал заместитель Верховного главнокомандующего генерал армии Жуков, а с ним вместе секретарь ЦК Маленков. Лётчиков неожиданно пригласили на Военный Совет. Это было непривычно. Обычно нас приглашали для создания торжественности. Должен же кто-то поднять рюмку, выпить, не морщась, не говоря, что у него здоровья нет, желудок больной, или для повышения в звании, объявления благодарности. По крайней мере, они так думали, когда ехали.

Военный Совет состоялся в Умрах, под Сталинградом. Они вошли в землянку. Там одних генералов было около тридцати. Им предложили сесть, но в присутствии больших званий они не решились: «Спасибо, постоим». Ведь они все младшие лейтенанты, лишь один командир полка Зайцев – майор. Жуков появился из дверей неожиданно и сразу начал разбор боевых действий и, вдруг, повернувшись к лётчикам, почти выкрикнул: «Вы плохо воевали!» Зайцев вытянулся в струнку и, сдерживая дрожащий голос, попытался мягко возразить, приведя, как им всем казалось, очень убедительные доводы. Не могут же семь самолётов остановить две тысячи немецких? Доводы, как горох отскакивали от стены непонимания и целесообразности. Тогда авиационное руководство начало каяться: да, не смогли достойно прикрыть наши войска, но …

В разговор вмешался Маленков и, обращаясь к Жукову, визгливо прокричал: «Таких надо расстреливать!» Жуков, выслушав Маленкова, резко повернулся к Зайцеву и едко спросил: «А вы сколько расстреляли?» - «Кого?» - «Как кого! Трусов». - «У нас, среди лётчиков, таких в полку нет. Наши ребята улетают и не всегда прилетают назад. Мне и немцев хватает, которые их каждодневно расстреливают, а мы расстреливаем их. Я лично девятнадцать штук фашистов завалил». Жуков сжал челюсти, и огромные желваки заходили туда-сюда. «Выведете трусов и паникёров!» – скомандовал он. Видимо, всё было подготовлено для экзекуции. Чтобы оставшиеся в живых сейчас, поняли, что их, если они не отдадут все силы, а, может, и жизнь, ждёт в не очень отдалённом будущем. Сразу после этой команды вывели троих, сопровождаемых несколькими автоматчиками. Их, тут же, расстреляли. Они даже ничего не пытались сказать в своё оправдание. Акция устрашения, и это все отлично поняли, предназначалась им, присутствовавшим на Военном совете, в назидание. Хрёп! И готово.

«Будет выпушена медаль «За оборону Сталинграда». Этим, – Жуков махнул в их сторону, – не давать! Боевые вылеты – не считать! Сбитые – не считать! Звания не повышать! Идите!» У Виталия Ивановича, по его собственному признанию, ноги-руки, как при расстреле задрожали, так и все два часа, что возвращались назад, на аэродром, трясло, как в лихорадке, аж зубами лязгал. Не успели они приехать - в их личных делах, в частности у Попкова, было синим карандашом написано на вкладышах всё то, что сказал генерал армии: «не считать…не повышать…не давать». Хорошо ещё, что мало кто знал о таком распоряжении. Подумаешь, в личное дело офицеру положили. И, когда он стал командиром дивизии, спросил у кадровика, нужна ли эта записка в личном деле или нет. Он ответил, что по описи такие вкладыши не положены. «Уничтожь её по акту». Уничтожил. «А вообще, – задорно засмеялся он, – надо было бы оставить, для истории».

Вторую Звезду Героя, по его словам, Попков получил, чуть ли, не от самого И.В.Сталина. Он, среди многих героев войны и крупных военноначальников присутствовал по случаю Победы на торжественном приёме в Кремле, во время которого Верховный ходил между столов, знакомясь с приглашёнными и дружески разговаривая со знакомыми. Внезапно он узнал в Виталии Ивановиче того мальчугана, который таскал малину из его сухумского малинника. Поинтересовался, сколько тот сбил самолётов противника? Услышав цифру, тихо спросил: «А почему у вас одна Звезда Героя?»

Так уж случилось, что Виталий Иванович, единственный дважды Герой СССР москвич. А дважды Героям положено устанавливать памятники на родине. И в Москве на Самотёчной площади в 1953 году появился бюст, к которому во время его открытия сам Попков продрался через охрану с большим трудом, так как милиция оцепления пускала только по пропускам, а виновнику торжества выдать такой документ запамятовали или посчитали просто не нужным.

Следующий анекдотичный случай произошел через несколько дней, когда он с друзьями решил «собственноручно» обмыть памятник. Купили водки, свежих огурцов, а о стаканчиках никто не подумал. Тогда решили вырезать их в огурцах. За этим занятием их и застал постовой милиционер. Пришлось доказывать, что это ты запечатлён всего в паре метров в бронзе. Когда милиционер сравнил сходство бюста с оригиналом, долго извинялся, а в завершение вдруг трогательно попросил: «А можно и я с вами выпью?»

Виталия Ивановича неоднократно, впоследствии, спрашивали: встречался ли он с Жуковым? Да, он с ним встречался неоднократно. Был и такой случай. Когда Жуков уже пребывал в опале, академики во главе с Келдышем пригласили его в Академию Наук – как раз к какой-то годовщине Московской битвы – чтобы он лично рассказал о ней. В это время Попков работал в Генштабе, и ему тоже предложили там выступить. Когда пришли, всех пригласили в кабинет к Келдышу. Сели. Жуков спрашивает: «Сколько времени Вы мне дадите?» – «А сколько Вам надо?» – «Минимум часа три-четыре». Келдыш был поражён. Народа в конференц-зале битком. У стен стоят. Дышать нечем. Келдыш ему и говорит: «Минут сорок – час» «Ну ты тогда и выступай сам», – вспылил Жуков. «А Вам сколько?» - спрашивает Виталия Ивановича президент Академии наук. «Мне пятнадцать минут хватит. А не дадите пятнадцати минут, я уложусь за пять. Передам привет от авиаторов, участников Московской битвы и всё. Я же не командовал войсками, а был обыкновенным рядовым солдатом войны».

Однажды, Попков вместе с Жуковым участвовали в очередном праздновании Победы, и Жуков спросил его: «Где я Вас видел?» Я напомнил ту встречу во время войны под Сталинградом. «Тяжёлое было время, – как бы про себя пробормотал маршал. – У Вас есть на чём ехать домой?» Попкова ждал водитель, но он схитрил и ответил отрицательно. Жуков предложил подвезти на своей машине, на что Виталий Иванович с радостью согласился, попросив шёпотом шофёра, когда машина будет подъезжать к его дому, чтобы тот нажал несколько раз на клаксон, объяснив, что должен предупредить, чтобы его встретили.

В дороге они беседовали с Георгием Константиновичем, вспоминали различные эпизоды войны. Маршал находился в очень хорошем настроении. Виталий Иванович не стал напоминать ему об обстоятельствах их первой встречи. Зачем? Действительно, время было тяжёлое и на чашу весов бросалось всё, что можно было бросить, даже чрезмерная жестокость. Шофер просигналил несколько раз. Жуков удивился. Попков ещё раз объяснил, что таким образом он обычно предупреждает жену о своём возвращении. Георгий Константинович засмеялся. Понял ли он эту маленькую ложь? Он вышел из машины, обнял и поцеловал Виталия Ивановича, на зависть выглянувших из окон жителей его дома, многие из которых были военными и без труда узнали легендарного маршала. Кругом гремела весна.

Ушла великая эпоха. Уходят и уходят великие её люди. 6 февраля 2010 года не стало и маэстро.

Игорь Головко. Заболотье.