Николай Григорьевич, отец

Да… Как-то так забавно получается, что я – сын войны. Не будь её, не встретились бы на фронтовых дорогах мои мать и отец – не было бы и меня. И ещё, незначительное, но довольно важное, – в процессе этого предполагаемого будущего деторождения: им надо было, как минимум, дожить до её конца, не растеряв в различных передрягах здоровья и, возникшего друг к другу, чувства, так как волею судьбы им выдалось, по известному анекдоту времён Брежнева – воевали ли вы на Малой Земле или отсиживались в окопах Сталинграда? – «отсиживаться». Мама, Любовь Даниловна Черниенко, попала на войну по блату. Немцы приближались к небольшому донбасскому городку Сватово, и уже стало известно, что захватчики угоняют молодёжь в полон. Тогда мамина сестра Надежда, попавшая в армию в самом начале войны, как дипломированный медик, решила, что лучше, если и Люба, будет в рядах Красной армии, чем лёгкой добычей фашистских бандитов. Её часть находилась вблизи Сватово, и, отпросившись у начальника, она приехала в город и забрала из отчего дома сестру, привезя её в свою часть – возьмите, Христа ради, на любую должность. Но свободных должностей в её части не оказалось и пришлось пристраивать, вольноопределющейся, иными словами, добровольцем, в соседнюю. Так мама попала в медслужбу БАО (батальон авиационного обслуживания) одного из аэродромов, на котором дислоцировалась авиационная часть, входящяя во 2-ую воздушную армию генерала С.А. Красовского. Будущий начальник медслужбы БАО, Головко Николай Григорьевич, в это время ещё заканчивал Медицинскую академию и прибыл на фронт в июне 1942 года.

Отец, чаще всего, вспоминал два эпизода летнего отступления 1942г. наших войск к Сталинграду. В первый, входил рассказ о перипетиях, произошедших с ним сразу по прибытию на фронт после окончания факультета Военно-медицинской Академии, в который, после начала войны, летом 1941г., преобразовали его факультет Ростовского медицинского института. Тогда юношей сначала перевели для обучения в Москву, а при приближении врага к столице, – в Омск. Закончив учёбу в начале июня 1942г. с отличием, папа имел право выбирать фронт и на мандатной комиссии попросил, чтобы его отправили на Южный, но такого, как оказалось, ещё не существовало, и его отправили на Юго-Западный. Когда молодые врачи прилетели в штаб фронта, список прибывших поделили на две равные части, и черта прошла под нашей фамилией. Верхняя часть списка направлялась в авиационные полки, а нижняя – в БАО (Батальоны авиационного обслуживания). К отцу подошёл его товарищ по учёбе и попросил: «Коля, давай махнёмся. Тебя направляют в полк, где служит мой брат». Папа не смог отказать товарищу, и полетел в БАО 17-ой авиационной армии Красовского. Позже он вспоминал, что тот товарищ, с которым он поменялся, погиб. Самолёт, на котором он летел в полк, был сбит.

Прилёт отца в свою часть практически совпал с началом наступления немцев на Сталинград. Наши войска, чтобы не попасть в окружение, вынуждены были быстро отступать. И вдруг, во время небольшого затишья, его вызвал к себе командир части и приказал возглавить группу солдат для сбора лекарств для нужд части из брошенной местными властями при отступлении гражданской поликлиники. В случае нахождения спирта, ёмкость лично опечатать и доставить в часть. Отец, будучи до армии известным в Ростове спортсменом, совсем не пил и доставка этого продукта повышенной текучести, для него труда не составила бы. Командир дал машину, выделил солдат, и не прошло много времени, как, брошенные в поликлинике медикаменты, были оприходованы медслужбой БАО. Уже собирались уезжать, как услышали вой моторов. К зданию поликлиники подъехало несколько мотоциклистов. «Стоять! Не двигаться! НКВД, - услышали они команду. - Кто у вас старший?» «Я»,- уверенный в своей правоте доложил отец. «Все свободны. А ты с нами», - грубо «тыкнул» один из энкэведешников. Попытки отца что-то объяснить на месте, прерывалось простым: «Разберёмся». Минут через десять они уже въезжали в небольшую усадьбу, окруженную сплошным забором, где напротив ворот, метрах в пятидесяти, виднелся сарай, а слева в глубине – небольшой рубленый дом с высоким крыльцом. В сарае, вдоль дальней стены стояла большая скамейка, на которую и указали вновь прибывшему. На ней уже сидел худой лысый человек в ватнике, хотя было очень тепло, с которым отец, садясь, поздоровался, но тот не ответил. Тогда он шепнул конвоиру: «А этот, кто?» «Настоящий немец. Шпион. Сейчас кончать будем...», – нехотя буркнул солдат. Тут появился сержант, и отца отвели в дом. В комнате, где основное место занимал письменный стол, сидел пьяный капитан. Он тяжело поднял голову и, уставившись на отца светлыми, ничего не выражающими глазами, истошно крикнул: «Мародёр!!» – «Нет! Я был послан командиром части, полковником ..., для изъятия брошенных лекарств». «Приказ Сталина читал?» – уже тише, но не мене эмоционально, захрипел капитан, поднимая со стола единственную лежащую на нём бумагу, и сунул её ему в лицо. Он быстро прочёл: «... без суда и следствия расстреливать на месте». – «Уведите!» В этот момент папе, почему-то показалось, что дело плохо. Пришлось вернуться на знакомую скамейку в сарай. Немец по-прежнему сидел, тупо уставившись в землю. В открытую дверь хорошо просматривалась большая часть территории усадьбы и, распахнутые настежь, ворота. Прошло с полчаса, когда раздался шум мотора, и к воротам подкатила машина. Из неё вышел папин начальник и, успокаивающе махнув рукой, прошёл в дом. Отец несколько успокоился, считая, что всё сейчас выяснится. Минут через десять его начальник медленно вышел из дома, глянул в сторону отца и развёл руки. Потом, повернувшись, понуро направился к воротам, за которыми урчала машина. Сердце у отца упало – последняя надежда потеряна. Полковник уже почти дошёл до ворот, когда отец услышал гул приближающихся немецких самолётов, «юнкерсов». Начали падать бомбы. Солдаты, охранявшие арестованных, юркнули в «щели». Начальник, выходя за ворота, призывно махнул рукой, сел в машину и она сразу тронулась. «Сейчас или никогда», – подумал отец и побежал. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни, хотя был неоднократным чемпионом Ростова по бегу на сто и двести метров. Сзади раздалось только: «Пух! Пух!» Выскочив за ворота, он увидел приостановившуюся машину, впрыгнул в неё, и они немедленно уехали.

«И что, всё без последствий?» – удивился я, впервые услышав эту историю. «Совершенно, – засмеялся отец. – Я даже оставил у капитана-энкэведешника свой единственный на тот момент документ, продовольственную карточку. Других выдать в тех условиях не успели». «Но, как же, так?» – не унимался я, начитавшись книжек о неотвратимости наказания, о «железной» руке НКВД, от которого не улизнуть, не скрыться, а тут примитивно убежать из-под самого их носа…. «Не знаю, – пожал плечами отец. – Может, их в тот налёт разбомбили немцы. Может, так много дел, что моё показалось мелочью. Но, скорее всего, этому капитану признаться своим, что кто-то от него убежал, было хуже и опасней, чем просто плюнуть. Но в тот раз я был действительно в миллиметре от смерти». Папе тогда уже исполнилось двадцать пять. Меня не было даже в проекте.

Второй эпизод состоял из двух сцен. Первая: они (медики БАО) удирали (отходили на заранее подготовленные позиции) на медицинской машине. Наступавшие немцы для уничтожения отступающих по дорогам бомбили их бомбочками-лягушками, которые на пружинках прыгали по покрытию дороги и никто точно не знал, на какое время они заведены, то есть, когда они взорвутся. От их взрывов дорога становилась щербатой, и оси машин иногда не выдерживали постоянного биения и ломались. Сломалась и их машина. Это случилось недалеко от переправы через Дон. Бросив машину, посовещались и решили, что проще, если каждый будет добираться самостоятельно. Договорились о месте встречи на другом берегу Дона и разошлись. Папа довольно быстро нашёл переправу – обычный понтонный мост – и попытался перейти на другую сторону реки. Но не тут-то было. Стоявшие в оцеплении автоматчики никого на мост не пускали, а по нему непрерывным потоком двигались танки. Им была поставлена задача пропускать только технику. Он не стал дожидаться, понимая, что не дождётся, и пошёл на юг. Отойдя с километр, услышал истошный свист пикирующего самолёта, грохот взрывов бомб, и, обернувшись, увидел, как в образовавшуюся в понтоне брешь заскользили тяжёлые машины. Переправа уже не существовала. Тогда он ускорил шаг, подыскивая место, чтобы переплыть Дон. Просто переплыть он бы смог, но как не замочить форму и уже выданные новенькие документы. Навстречу ему шёл человек в форме. Когда поравнялись, папа узнал его. Они были знакомы по Ростову. Остановились. Обменялись приветствиями. «Ты откуда и куда?» – спросил отец. «Понимаешь, я был командиром кавалерийской части. Нас разбомбили. Все разбежались. Вот ищу свой штаб или где переправиться». Отец предложил ему переправляться вместе, но он отказался. Распрощались. Знакомый пошёл на север, в сторону разбомбленной переправы, папа на юг. Начало темнеть. И тут, в наступающей темноте, из ближайшего лесочка на него выдвинулись всадники. Люди в высоких папахах. Казаки. «Товарищ лейтенант, – приглядевшись к папиным ромбикам, обратился старший. – Примите над нами командование. Наш командир сбежал. Надо как-то переправиться на ту сторону. Помогите, голубчик». Отец мгновенно сообразил, что «сбежавшим командиром» и был его ростовский знакомый, и что в такой «тёплой» компании переправляться будет сподручнее. «Хорошо, – принял он командование, - вяжите плоты». Казаки приступили к рубке деревьев. Оказалось, что с ними ещё и обоз на телегах с бабами и детьми. Эвакуировались станицами. Мужики ловко и быстро связали плоты, и все переправились, поужинали на другом берегу, переночевали. Утром папа начал прощаться. Оправдывался: надо спешить на место встречи с сослуживцами. Казаки плакали, умоляли остаться с ними, приговаривая: «На кого вы нас покидаете? Командуйте нами». Но он не мог всерьёз даже думать об этом.

Сцена вторая. Отец добрался до ближайшей станицы. Навстречу шла молодая казачка с вёдрами. «Как пройти к станице ….?» Он искал пункт договорённой встречи. «А ты хто, хохол али кацап?» – неожиданно спросила девушка. Отец мгновенно, по-шахматному – всё же один из лучших шахматистов Ростова, десять лет назад, ещё мальчиком, обыгравший чемпиона Союза Ботвинника – прикинул, что ответить на такой странный вопрос? И решил обойти национальный вопрос: «Я из Ростова...» «Зёмляк!» - заголосила девица. Ростов считался столицей казачества. Тут же провела к своему дому, накрыли столы. Покормили. Попоили. Дорогу к нужной станице указали.

Ещё был, не относящийся к войне эпизод. Когда был взят Берлин, а папа принимал участие и в этом сражении, он поехал из стоящей рядом части, погулять по фашистской столице. Молодость не знала страха. В городе он, как всегда, встретил знакомого и тоже из Ростова, который похвастался, что знает, где рейхсканцелярия Гитлера, так как она расположена в зоне ответственности их части, и они сразу же решили туда прогуляться. У входа в здание, стоял караульный из части ростовчанина. Он, ничего не спрашивая, пропустил их внутрь здания. Они вошли в громадный кабинет, в дальнем углу которого находился большой письменный стол. Но на фоне внушительного объема зала, он казался очень маленьким. В комнате, кроме двух возбуждённых происходящим ростовчан, никого не было. Они подошли к столу. На нём лежали письменные принадлежности фюрера. Не договариваясь, каждый прихватил со стола по будущей реликвии: знакомый печать Гитлера, а папа – тяжёлое пресс-папье со свастикой на ручке. Совершив этот, не вполне достойный акт, но довольные захваченными у врага трофеями, они направились в свои части. Вернувшись в БАО, папа не смог удержаться, и похвалился друзьям своим приобретением. Этим же вечером его вызвал командир части, и отец, памятуя о том, уже рассказанном выше эпизоде с несостоявшимся возможным расстрелом, на просьбу командира подарить ему пресс-папье, посчитал за благо это немедленно сделать.

В Берлине на вокзале, когда их грузили в состав для следования к Праге, которую ещё предстояло освободить от фашистов, он встретил очередного знакомого-ростовчанина. Все грузились в вагоны, еле таща свою поклажу. А этот шёл налегке, держа в руках малюсенький чемоданчик. Папа спросил, что это он несёт так мало, но тот отшутился. Через много-много лет они случайно столкнулись в Киеве. «Ну, как живёшь, Коля?» – спросил знакомый. «Хорошо. Работаю начальником санатория «Архангельское». «А я после войны не работаю», – похвалился, удовлетворённо, знакомый. «А, как же ты живёшь?» – удивился папа. «Помнишь, Коля, тот маленький чемоданчик? Знаешь, что в нём было?» – и не дожидаясь ответа, пояснил: – «Иголки. Простые иголки. Миллион иголок» Он подождал для эффекта. «А они стоили на рынке после войны – рубль каждая. Так что я, Коля, давно миллионер!»

Работать надо!

Деревенька Заболотье – одна улица в шестнадцать домов – медвежий угол, даже в начале нового века и тысячелетия: ни дороги, ни людей. Лишь лес кругом, да звери разные бегают. Выйдешь – за участком лоси стоят, кусты объедают. А зайчат, наезжающие по весне из разных городов Московии «местные жители», за уши ловят прямо на своих огородах. Тут же мелькают лисы, еноты, хорьки, выдры, кабаны мельтешат по кромке леса, доходя почти до домов, бобры строят домики в речных заводях. Здорово! Заболотцы неторопливы, трудолюбивы, гостеприимны, благожелательны, не прочь выпить рюмочку. После дневных сезонных работ любят присесть на скамейку у дома Зои Фёдоровны и Тимофея Николаевича Беспаловых, поговорить о сельских проблемах, поругать власть, вспомнить старые сладостно-тяжёлые времена. Хозяева – люди уже не молодые: Зоя Фёдоровна на пути к восьмидесяти, а Тимофей Николаевич вот-вот, в августе, уже отпразднует своё 83-летие, но он и молодым может фору дать. Смотришь – побежал с санками по зимнему снежку, доходящему порой до пояса, к «большой дороге», к автобусу, а это – без малого – четыре километра, взял у подвезшей провиант и лекарства из Москвы дочери груз, положил на санки, и сразу обратно. Магазинов в деревне нет, и не предвидятся. Никто не прописан, или, по новому, «не зарегистрирован». Вернётся наш герой домой – и к жене: «Зоя, что ещё сделать?» А захочет отдохнуть, присядет на диван и начинает валенки латать, пуговицы пришивать. «Работать надо!» – только от него и слышно. Звучит как лозунг. Но лозунгами нас призывали на труд и на подвиг кабинетные люди, а Тимофею Николаевичу, и призывать себя не к чему, с утра до вечера крутится как белка в колесе, не даёт себе поблажки, ни на минуту. Такой у старого фронтовика норов. А свой подвиг он уже совершил. Всю войну, как говорят, прошёл, от звонка до звонка.

Лишь ломанул враг через нашу границу – он уже в артиллерийское училище, на новое оружие обучаться. А как поступить ещё молодому комсомольцу с авиационного завода, куда пришёл работать сразу после окончания школы, как ни на совершенно секретную систему, ласково прозванную «Катюшей». Только освоил грозную технику, дали первое звание младшего сержанта и должность артмастера орудия – и в бой, защищать Москву. Работа на «Катюше» оказалась отнюдь не лёгкой: при выдвижении на указанный рубеж, сразу начинали закапывать машину на четыре метра в землю, чтобы только направляющие торчали. Особенно трудно было зимой долбить замёрзшую землю, да и в осенне-весенней грязи копаться. Залп-второй дали – и немедленно надо уходить на другую, заранее откопанную позицию, чтобы противник не засёк. Такова основная тактика «катюшного» боя. Выскочили на другой рубеж, вновь залп дали, полетели во врага шестнадцать снарядов с каждой машины - и бежать. «Хорошее у нас было начальство, – вспоминает Тимофей Николаевич, затягиваясь дешёвой сигареткой, и боязливо оглядываясь, не видит ли Зоя, всё же здоровье надо беречь, так что перекуры у него редки – не более одной-двух сигарет за день. – Только благодаря этим умным, строгим и справедливым людям наши потери были небольшие. Пока не закопаешь «Катюшу» в землю ни курить, ни пить, ни есть не давали. Маскировка! А о том, чтобы отдать машину врагу вообще речи не было. В случае окружения её надо было немедленно уничтожить. Ведь за нами, особенно в начале войны, немцы усиленно охотились. Очень им хотелось создать что-нибудь подобное. Но не удалось. Мы им такой радости не доставили». За «Катюшами» следовали грузовики с боеприпасами. Иногда они застревали в грязи, болоте или в снегу, и приходилось на себе тащить тяжеленные снаряды многие километры. «Наши снаряды были не самые тяжёлые, – весело ухмыляется Тимофей Николаевич, – лишь по 43 килограмма. «Катюша» М-13, а была модификация машины с более тяжёлыми снарядами, но была и с более лёгкими. Так что мы посерёдке. Кладёшь снаряд на плечо и тащишь к орудию. И попробуй, опоздай к залпу…» Тут ему помогала трудовая крестьянская «косточка», привычка с детства к труду. Родом он из небольшой казацкой деревни с берегов Дона, но, в начале тридцатых, семья вынуждено переехала в Москву, где отцу легче было прокормить пятерых детей. В Москве он и пошёл в школу.

В боях за Сталинград им сначала серьёзно от фашистов досталось: только прибыли, закопались в лесу, немцы начали обстреливать артиллерией и бомбить, и от леса за считанные минуты ничего не осталось: «Не знали куда деваться. Упала рядом с машиной бомба, громадную ямищу выворотила, и я туда – шмыг: – В одно место снаряд дважды не попадает, – думаю. – А в воронке уже товарищ сидит. Глянули мы только друг на друга, слова сказать не успели, как он решил посмотреть, что там наружи происходит. Только голову выставил: бабах! Ещё одна бомба упала. Ему голову на моих глазах и снесло. Чуть обстрел затих, выглянул и я. Осмотрелся – ух, ты! Вместо леса кругом поле, лишь головёшки брёвен догорают. Сразу получили команду поменять позицию. Тут же, под Сталинградом случился и другой случай, послуживший нам надолго уроком. Прибежал один солдат в нашу батарею, сообщил, что в Сталинграде всё немцы разбили, никого не осталось. Так его потом арестовали и расстреляли, чтобы не поднимал паники». Он немного подумал и добавил: «Суровое было время».

Тимофей Николаевич Беспалов с боями прошёл всю европейскую часть России и вместе с Третьим Украинским фронтом участвовал в освобождении Венгрии, Австрии, Югославии. Получил Орден Красной Звезды, многочисленные медали, среди которых наиболее ценит «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены». Уже после Сталинградской битвы ему присвоили звание старшего сержанта и назначили командиром орудия. В одном из боёв снаряд с направляющей его машины сразу не сошёл, и он пальцем зажимал какой-то, одному ему известный контакт, чтобы дать ему покинуть орудие, не то могло произойти непоправимое.

Вернулся с войны Тимофей Николаевич, как и большинство наших воинов, в 1945 году и сразу на свой любимый авиационный завод, откуда его однажды направили в деревню, помогать собирать урожай. Была тогда такая практика. Ведь мужчин после войны на селе значительно поубавилось. Лежали наши кормильцы на кладбищах и без них по всем полям Европы. Приглянулась ему эта далёкая деревенька, в тридцати километрах от Клина. Да здесь, в нескольких километрах от неё, он и начал свой боевой путь. А ещё он заметил, что больно красивые и трудолюбивые тут жили девчата. Женился. Увёз жену в Москву, на свой завод, работали вместе. Родились дети, внуки. В квартире стало тесно. Уйдя на пенсию, оба решили, что в трудные девяностые прошлого века, чтобы помочь молодым, надо ехать обратно в деревню. Она тогда выглядела совершенно заброшенной: чёрные дома, с забитыми на зимний период, до мая, ставнями, заилиные сточные канавы вдоль домов, заросшие сорной травой совхозные поля. Старожилы рассказывали, какая громадная была раньше, до коллективизации, деревня. Шестьдесят четыре дома. Ухоженные поля. Амбары. В каждом доме коровы, лошади, другая скотина. О птице и говорить нечего. А осталось к их переезду шестнадцать пустых большую часть года домов. Всё надо было начинать с нуля. Завели скотину: коз, баранов, кроликов, кур. Поставляют на стол своих потомков молоко, яйца, мясо, овощи. Тимофей Николаевич ещё в прошлом году по пятницам с осени по весну, в любую погоду, снаряжал либо самодельные тележку, либо сани и около часа тащил их к автобусу, там оставлял своё средство доставки у знакомых, а продукты для внучек перекладывал в вещмешок и час ехал сначала в Клин, до станции, потом два в Москву. На другой день возвращался. Входил в дом после долгой многочасовой дороги, клал привезённые с собой городские продукты: хлеб, соль, сахар, масло, у двери, и сразу, как обычно, без передыху, спрашивал жену: «Зоя, что ещё сделать?» Работать надо!

Два взгляда на одну войну

Зоя Фёдоровна

Зоя Фёдоровна Беспалова, жена Тимофея Николаевича, – старожил деревни, с удовольствием предавалась воспоминаниям. А поговорить с осени 1996 года у нас время было. Остались мы надолго в деревне одни. Все деревенские дачники в октябре уже съехали на зимние квартиры, Тимофей Николаевич обследовался, а потом и лёг в госпиталь удалить грыжу, моя жена решала в Москве наши неотложные проблемы, на всю деревню осталось двое – мы. Естественно речь как-то зашла и о войне. Ведь Заболотье попало зимой 1941 года под немецкую оккупацию. А Зоя Фёдоровна, тогда просто Зоя, являлась этому редчайшим живым свидетелем. «Мне, когда немцы захватили нашу деревню, уже исполнилось десять. Всего десять!» – всплеснула она руками, начиная свой рассказ. В деревне тогда было тридцать два дома. Фашисты были ещё довольно далеко, а им уже объявили о необходимости ехать по сигналу в эвакуацию. Ну, мало ли, что говорят. Надеялись, что обойдётся. Не обошлось. Из колхоза поступил сигнал, и были выделены лошади, на каждые три дома одна. Крестьяне впрягли их в подводы, и поехали они в самое страшное, что может быть для человека, в неизвестность. Родители оставили для охраны дома деда и тётку. Многие так делали. Куда было девать скот? Предусмотрительные брали коров с собой.

Немцы наступали со стороны Бирёво, с запада, поэтому караван телег и скота направился на восток, в деревню Трёхденево, где люди разбрелись по домам на ночёвку, оставив в санях на всякий случай охрану, чтобы вещи не растащили. На следующее утро некоторые не выдержали, и сбегали – всего-то четыре километра - посмотреть, цела ли деревня. Немцы в деревню уже вошли и обстреляли их из танка. Несколько человек погибло. После полудня оставшиеся направились дальше, в Ново-Борщёвку, переночевали, а на третий день большинство решило возвращаться назад. Будь, что будет. Под вечер заехали в Баклановый лес, стемнело. Пришлось ночевать в лесу на снегу. Нарубили лапника, сняли с саней перину, одеяла, завернулись и заснули. Ничего, вспоминает, тепло было. С утра продолжили движение. По дороге столкнулись с партизанами. Те попросили, чтобы о встрече с ними не распространялись, и предупредили, чтобы были осторожнее: дорога заминирована. Объяснили, как эти мины выглядят.

Километрах в четырёх от деревни остановись, решили выслать разведчиков. Выбрали двух бездетных женщин, по которым, как грустно шутили взрослые, «плакать было некому». Дети, от нечего делать, стали наряжать ёлочку, вешая на ветки свои варежки и какие-то тряпочки. Неожиданно появились немцы, и начали проверять подводы, разбрасывая всё содержимое на снегу. Искали оружие и партизан. Ничего не обнаружив, разрешили ехать дальше. Только выехали на трёхденевское поле, «караван» атаковал фашистский самолёт. Все бросились прятаться под сани. Смех и грех. Разве могли они защитить от пуль? Но всё обошлось. Тётя Зои решила поставить вперёд подводы свою корову и поехала первая. Уж, если суждено было подорваться, то, хотя бы, не люди. Остальные двинулись за ней. На дороге объезжали все подозрительные бугорки. Добрались без потерь. Только одна подвода, задержавшаяся в Трёхденеве у родственников, возвращаясь, подорвалась на мине. Детей посекло осколками, а взрослые обожгли, кто руку, кто ногу. Слава Богу, все остались живы. Одна из обожжённых женщин вошла в свой дом, в котором уже поселилось несколько немцев, так один из них упал в обморок со страха. Когда Зоя с родственниками подъехали к своему дому, увидели, что он разрушен прямым попаданием снаряда. Пришлось всей семье, пока взрослые его ремонтировали, жить у соседей. Тут она и наблюдала передвижение немцев к Москве. Через деревню шла такая громада: бесчисленное количество, в три-четыре ряда, танков, грузовиков, на колёсном и гусеничном ходу, набитых солдатами, мотоциклистов. Казалось, что нет такой силы, которая могла бы их остановить. И, надо же, наши смогли. И не только остановить, но и погнать назад.

Недели две они провели в деревне вместе с немцами, так сказать, на оккупированной территории. Мужиков немцы каждый вечер собирали всех вместе и запирали в одном из домов. Утром отпускали. Наверное, опасались, что будут партизанить. Партизаны действительно в деревню почти каждый день наведывались, пытаясь зажигательными бутылками нанести фашистам максимальный вред, поджигая машины и склады. Порой доставалось и крестьянским домам, вспыхивали и они. Приходилось всем, кто заметил огонь на своём доме, выскакивать и срочно тушить, чтобы не сгореть заживо. В больших деревнях немцы, как правило, не останавливались – боялись партизан. Поселяясь, разоряли ульи, таскали мёд. Дед вынужден был сидеть в разрушенном доме, сторожить коров и овец. У многих коров отбирали. Поросят резали. Кур отлавливали и требовали им их разделывать. Но наши женщины заметили: если оставишь шкуру, они ту курицу есть отказывались. Мама Зои так и сделала, когда у неё потребовали разделать трёх их кур. Рассердившись, один из немцев схватил курицу и замахнулся на мать. Зоя думала, что сейчас ударит. Но немец лишь прокричал что-то, бросил курицу на пол и ушёл.

Зашёл как-то к ним незнакомый немец, «своих»-то они уже узнавали, в серых красивых валенках, а тётя: «Ишь, ты, украл где-то». Фашист поворачивается и на хорошем русском, игриво так, говорит: «Нет, не украл. Мне их в Бирёво один русский подарил». «Ой, ой, – запричитала испуганно тётя. – По-русски разговаривает». «Я по-русски говорю, как испанская корова, – сострил немец, и громко засмеялся. – Четыре года в Москве учился». Заметил нашу молодую соседку: «Ох, какая красивая девушка. В воскресенье приеду, погуляю с тобой». Но до воскресенья им наши уже показали дорогу.

Когда никаких немцев ещё и в помине не было, жителям деревни приказали рыть укрытия для каждой семьи. Родители вырыли вблизи дома, но теперь-то он был разрушен. Поэтому, когда началось наступление наших войск, и кругом всё заухало, застрочило, мама скомандовала детям, что все остаются в соседском доме, – до укрытия добежать не успеют – и чтобы они спрятались за печку. Укрытие ещё то, но всё же. Сидели они за ней очень долго. Вдруг стрельба закончилась, и раздалось «а-а-а», как будто кто-то стонет. Тут Зоя не выдержала и выглянула в окно. Сначала увидела немцев, выскакивающих из домов, кто в чём: в подштанниках, без сапог и шинелей, прячась за ними. Один очень смешно бегал, выглядывая, то из-за одного угла дома, то из-за другого. А по полю в белых полушубках бежали наши, крича «ура». Впереди шёл, рассекая снег, танк. Как потом оказалось, водителя танка уже убили, но тот продолжал, мёртвый, жать на газ, и танк остановился далеко в лесу, оставив за собой просеку сбитых деревьев. Потом уж, когда немцев прогнали, через деревню хлынули наши части, видимо-невидимо. Зоя с мамой побежали спрятаться в убежище, но пройти не могли. Так солдаты останавливались, пропуская, колонна за колонной. Эти уже, в отличии от отступающих наши войск, были в серых шинелях, новеньких шапках и валенках. Смеялись: «Куда же вы? Поздно бежать в убежище, бой уже кончился». Но они всё равно спрятались, а, когда вернулись домой, ощутили великое счастье свободы. Немцев нет. Иди куда хочешь.

Борис Иванович

После рассказа Зои Фёдоровны, я решил ещё поспрашивать на эту тему и по весне, когда деревня зашумела народом, зашёл к моему любимому соседу Борису Ивановичу Зыбину, крупному профсоюзному деятелю страны, в обязанности которого долгое время входила организация новогодних ёлок в Колонном зале Дома Союзов СССР. Корни его семьи тоже питались от клинской земли, от Заболотья. Оказалось, что началом лета сорок первого года, родители привезли его в Заболотье к бабушке Пелагее, местной крестьянке, как они и делали это каждый год, чтобы отдохнул мальчик на природе, да и поучаствовал в крестьянской трудотерапии, помог по мере сил бабушке и дедушке. После начала войны было решено его из деревни не забирать – безопасней. Битву за Москву он встретил ещё довольно маленьким, семилетним. Но некоторые эпизоды помнил отчётливо, как говорил: будто это было вчера. Только начиналась стрельба, бабушка и дедушка тащили его в убежище, построенное по всем правилам фортификации дедушкой, участником Первой Мировой войны. Тогда он попал в плен, бежал. Немцев люто ненавидел, хотя немного и говорил по-немецки. Прежде, чем войти в деревню, они обстреляли её из орудий. Снаряды попали в два дома. Они сгорели. Когда же фашисты вошли в деревню, первым делом обследовали убежища, стреляя туда из автоматов. Опасались, что в них скрываются наши бойцы. Так они подстрелили их соседку, семья которой поленилась сделать нормальное убежище, ограничившись простым окопом. Дедушка же сделал его буквой «г», и им немецкие пули были не страшны. Они сразу за их домом поставили орудие. При каждом выстреле дом подпрыгивал.

Питание вермахта осуществлялось на высшем уровне. Маленького Бориса поразили трёугольные сырки, конфеты. Как-то квартирующий у них немец поманил его пальцем к столу, и мальчик потянулся руку за протягиваемым гостинцем. Стоящий недалеко дедушка вдруг как ударит кулаком по лестнице, что вела на печь, и как закричит: «Не сметь! Не брать!» Немцы вскочили из-за стола и тоже громко на него закричали. Обошлось. Но он этот урок на всю жизнь выучил. У врага ничего не брать и ни о чём не просить. В быту, вроде, немцы были чистоплотные, но не стеснялись пускать ветры за столом, что в нашей российской жизни было немыслимо. Среди них выделялся один рыжий финн. Ох, и тварь! Однажды он потребовал, чтобы дедушка принёс ему воды, а тот послал его по-русски куда подальше. Тогда финн со всей силы ударил деда ногой в живот и ушёл в дом. Дед полетел кубарем с крыльца в сугроб. Испуганный мальчуган заревел. Вдруг из-за дома выскочила какая-то незнакомая девушка и помогла деду подняться со словами: «Ничего. Недолго им ещё здесь хозяйничать». После чего начала расспрашивать его о количестве немцев и их техники в деревне. Она оказалась партизанкой, жительницей Захарова.

Наступление наших было молниеносное. Из орудия за домом они успели выстрелить не более двух раз. Сибиряки в белых маскхалатах пролетели сквозь деревню на Бирёво, оставив на поле боя человек пятнадцать убитых немцев и человек десять наших. Заболотцы похоронили наших солдат и офицеров в братской могиле. А что сделали с трупами фашистов, Борис Иванович не помнил. Маленький, говорит, был. Да чего там говорить, собакам собачья смерть.

Стихи о Родине и войне

Штурмовики (музыка Владимира Газаряна)

Когда вступали в бой штурмовики, земля тряслась под нашими крылами.

Пылало всё. Бежали прочь враги. Мы знали, что Москва была за нами.

Друзей теряли – было не до слёз. Враг никогда не сможет сладить с нами.

России плач нас в небеса вознёс и бросил на врага штурмовиками.

Припев: Ввысь взлетали, как орлы, и кружили соколами.

Не жалея головы, с неба падали стрижами.

И любя свою страну, с виду вовсе не гиганты.

На плечах несли войну, молодые лейтенанты.

Тогда мы знали – дома очень ждут, считая наши взлёты и прилёты,

И дети там, в тылу, к станкам встают – куют снаряды, танки, самолёты.

Когда вступали в бой штурмовики, земля тряслась под нашими крылами.

Пылало всё. Бежали прочь враги. Мы знали, что Москва была за нами.

Припев. (два раза)

Вот как крутилась (музыка Михаила Протасова)

Все исходил дороги в разных странах я, где только в жизни своей ни бывал.

А Сирию, Египет, Эфиопию, Афганистан я грудью защищал.

Припев.

Вот как сложилась, вот как крутилась. Вмиг закрутилась жизнь-судьба моя.

Этой судьбою, раной большою, раной больною горжусь я.

Теперь, ребята, мне известно главное, рождённое из счастья, и от зла.

Что Родина далёкая и славная, что Родина всегда меня ждала.

Припев.

И если небо начинает хмуриться. С чужой реки вдруг поползёт туман.

Уверен, что парнишки с нашей улицы, готовы встать, и снова на таран.

Привет.

Все исходил дороги в разных странах я, где только в своей жизни ни бывал.

А Сирию, Египет, Эфиопию, Афганистан я грудью защищал.

В одном строю (музыка Михаила Протасова)

В одном строю идём с тобой. В нём мы всегда непобедимы.

Мы твёрдо держим этот строй. За нами Родина – Россия.

Припев.

И знамя вьётся высоко, мы крепко держим автоматы.

Свободно, вольно и легко нам на душе сейчас, солдаты.

Свободно, вольно и легко идут российские солдаты.

Бескрайней дети мы страны. Несчётной армии народов.

Мы дружбою своей сильны, сыны боёв, побед, походов.

Припев.

Не страшен нам коварный враг. Пусть помнит грозный русский норов:

Полтава, Сталинград, «Варяг», Кутузов, Жуков и Суворов.

Припев.

РУССКИЙ СОЛДАТ

Русский солдат – всегда ты с тем, кто слаб. Ты жизнью рисковал, чтобы сберечь границы,

Чтоб их страна не превратилась в штат. В ней не куражились бы чужаки-убийцы.

Лишь где-то «гром» военный прогремел, ты вёз друзьям оружье и снаряды.

Ночей не спал и днём смотрел в прицел – так, за спасибо, а не за награды.

Ты беспричинно лоб не подставлял, но и как трус не прятался в

окопе,

А в полный рост российский ты вставал, идя в атаку, в Азии ль, в

Европе.

Ты шёл вперёд порою напролом, судьбы своей в пути не замечая.

Обполз на пузе, пёхом обошёл, всю Землю ты – от края и до края.

И потому мир не окутал мрак, сердце Руси всё продолжает биться.

Насмерть стоял за правду твой солдат – нашей страны святейшая

частица.

ПЕСНЯ РУССКОГО «ДИКОГО ГУСЯ»

Где-то там, вдалеке, засыпают закаты. Где-то в нашей стране во всё небо луна.

Мы ж с тобою далёко. Мы ж с тобою солдаты. Нам, дружок, нет покоя, нам, дружок, не до сна.

Смерч вертит, как метелица, песком в чужих полях. Вокруг, гляди, ни деревца, равнины все в камнях.

И гордостью о Родине сердца у нас полны, когда полмира пройдено войны и тишины.

Ну, а тут в небесах зарождаются грёзы. Высоко в темноте вижу, будто бы сон:

Я на площади Красной, и кремлёвские звёзды словно сотни костров вновь горят надо мной.

Припев.

Самолёты гудят над моей головою тишину прорезая, круша миражи.

Ещё рано, друг мой, нам стремиться к покою. Мы с тобой здесь на страже – охраняем жизнь.

Припев.

ТИШИНА

Ничего, старина, все спокойно. Замолчал артиллерии гул.

У Кремля величаво и стройно перестраивается караул.

Ну, а здесь – ты, куда ни глянешь, тишина кругом. Тишина.

Ты ее никогда не обманешь. Не обманет и нас она.

Враг так близок - у тех высот. Он, наверное, смотрит на нас.

Метров менее пятисот. Видит, верно, и цвет моих глаз.

То, что близко от нас он стоит, ты поверь мне, не наша вина.

О, как громко в рассвете молчит, задремавшая тишина!

Я смотрю ей спокойно в лицо, и все жду - что же скажет она?

Мы прорвем окруженья кольцо. Будет бой, тишина. Тишина...

Тишина беспокойна как ртуть. Что ж, допьем свою чашу до дна.

Нам нельзя на секунду вздремнуть, потому что кругом - тишина.

ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА?

Я не знал, что такое война, хотя втайне готовился к ней.

Я смотрел на подтянутых, стройных, плечистых парней, что шагают в колонах.

Звучала команда: « Раз! Два!» Но тогда я не знал, – я не знал, что такое война.

Пришло время и мне, наконец, подтянуть поясок. И уставшие ноги бесконечно мешали песок,

А в ушах вместе с сердцем бились маршей слова. И обритою стала моя голова.

Я ж не знал, что такое война, хотя явно готовился к ней. Меж таких же безусых и не знавших парней.

Я отвык от пахучего, жгучего вкуса вина. Но ещё я не знал, – я не знал, что такое война.

Вдруг попал я в войну – в леденящий кровь страх, когда рвётся песок и скрипит на зубах,

Зверем воют «Катюши», и зенитки поют, когда искренни стоны и стрельба не салют.

Я узнал, что такое война. Тут, в огне и дыму, ясно понял, что этого я не пойму.

И тот мозг, где сознания мысль зажжена, не поймет! Не поймет он, что такое война.

ОФИЦЕРЫ

Обливались мы кровью, в атаки аду, в том далеком двадцатом голодном году.

Гремел колокол-пульс, отмеряя судьбу: одним счастье и жизнь, другим смерть и беду.

Не боялись врагов – их встречали в штыки, и ломали мы ногти, трепля башлыки.

Горло рвали зубами в полубреду. В том двадцатом далёком-далёком году.

Подросли, возмужали и шагнули вперед: из двадцатого сразу в сорок первый мы год.

Вновь гремели орудья, крошился металл. Дух российский солдатский слабее не стал.

Миллионы сложили в пыли и снегу в том далеком и близком сорок первом году.

C тех пор мы упирались не один раз лоб в лоб. Парни вновь умирали и калечились, чтоб

В двадцать первом столетье ты сказать гордо мог: «Сын, я выполнил честно перед Родиной долг».

Всё прошли: и Синай, и Дамаск, и Кабул. В спины наши стреляли, в лоб афганец нам дул.

Не сломясь, устояли, в пуль свистящих аду. Как в безумно далёком двадцатом году.

ТАМ ЗА ПОЛЯМИ РОССИЯ

Там, за полями Россия хлебом сплетает венки.z

Косы колосьев златые, как вы теперь далеки.

Припев:

А предо мною, куда ни взгляни, степь, на которой гуляет ветер.

Ты, дорогая, меня подожди. Скоро вернусь на рассвете.

Бомба упала – взорвалась. Пуль, ошалевших, разлёт.

Нас уж немного осталось, кровью кто землю польёт.

Припев.

Там надвигаются вьюги, солнцем сияет луна.

Очи любимой подруги чудятся мне среди сна.

Припев.

Сердца нет радости ярче – этот мираж будто сон.

Он ветра пустынного жарче: ты, мать, отец, отчий дом.

Припев.

Шёл наш взвод (казачья песня)

Эх! Шёл наш взвод, шёл наш взвод, да с боями вперёд.

Под ногами реки да поля – русская святая земля.

Впереди перевал. Вдруг товарищ мой пал.

Пал товарищ – конь мой вороной. Это начался смертный бой.

Враг силён да хитёр. Штык солдатский остёр.

Да и пуля, что его взяла, дурой, эх!, тоже не была.

Да и пуля, что его взяла, пулей-дурой тоже не была.

Вырванное сердце моё. Реквием поёт вороньё.

До тебя мой дух, друг, долетит. Жизнь твою навек осветит.

Пусть сейчас и я ветеран. Весь в следах я от ран.

Сердце, сердце бьётся, не молчит: памятью-набатом звучит.

Шёл наш взвод, шёл наш взвод, да с боями вперёд.

Под ногами реки да поля – русская святая земля.