Владимир Юрьевич Добрин Запад – 78:

После долгой разлуки или Алжир 2013-го

Сразу оговорюсь: это не обзор и не анализ современной ситуации в стране, а всего лишь впечатления от недавнего пятидневного посещения Алжира. Возможно, кому-то, бывавшему там в прежние годы, будет интересно узнать, как он выглядит сейчас. Со временем постараюсь присовокупить к повествованию видеоролики, сделанные впопыхах, на ходу или из машины, но всё же позволяющие что-то увидеть.

Мне хотелось побывать в этой стране с момента возвращения из неё в 1976 году. И до сего времени. Но постоянно что-то мешало: то командировки в другие заманчивые места, ещё не знакомые, то интересная работа в Москве. Потом, в 90-е, наступили новые времена и нужно было заново устраиваться на родине, в России. К тому же, в Алжире тогда объявили охоту на иностранцев, и о поездках туда даже не хотелось думать.

А в семидесятые годы я провёл там один из приятнейших периодов моей жизни. Тогда всё удачно совпало: юный возраст, прощание с виияковской казармой после трёх лет учёбы, первая загранка, к тому же, в хорошую страну - вчерашнюю Францию, увлекательная работа в столице Алжира и проживание вблизи её, доброжелательные, в основном, алжирцы и весёлые соотечественники, изобилие в магазинах и спокойная обстановка вокруг. И вдобавок, зарплата, как у советского министра.

Столица Алжира, носящая то же имя, по виду и укладу жизни, мало чем отличалась тогда от крупного французского города. Тем, кому довелось сначала пожить в ней, а через какое-то время попасть во Францию, скажем, в Марсель, не могли отделаться от впечатления, что они вновь очутились в алжирской столице или в городе Оране.

По выходным мы с удовольствием болтались по центру Алжира, посещая магазины, бары и кинотеатры, а вечером возвращались в Регайу – маленький городок, находившийся в двадцати километрах от столицы и в пяти - от Средиземного моря. Там проживали несколько сотен кооперантов - специалистов, преподавателей, переводчиков и переводчиц из СССР, Югославии и Болгарии.

По одной из версий название Регайа произошло от проживавшего там берберского племени Гайа, к которому французы прилепили буквы «ре» - сокращение от «région». Видимо, поначалу они писали на своих картах «Rég.Ghaya», то есть район Гайа, а со временем точка и второе «G» потерялись. По-моему, убедительно.

Городок не отличался красотой, за исключением двух мест - белокаменной мечети и пальмового скверика рядом с ней. Но жить в нём было комфортно и весело. В многочисленных магазинчиках можно было без очередей купить разнообразную и вкусную еду, французское вино и пиво, а также лучшие в мире сигареты. В киосках продавали французские журналы, газеты и книжки.

Прямо от нашего дома тянулся рыночный ряд, всегда заваленный свежими фруктами и овощами, купить которые можно было в любой час дня и ночи. В соседнем подъезде круглосуточно выпекали хрустящие багеты, которые мы брали с пылу, с жару на завтрак, обед и ужин. А неподалёку - пляж, до которого на такси - пять минут, и потом эта же машина в указанное время забирала нас оттуда. Эти, как теперь кажется, обычные удобства резко и приятно контрастировали с советской жизнью и радовали нас в течение целого года.

На пляже происходило немало приятных событий, в том числе романтические свидания. Сюда приезжали купаться практикантки и выпускницы московских инязов, проживавшие в соседней Айн-Тайе. Вряд ли придумаешь лучшее место для знакомств с девушками, чем пляж.

Мы общались там не только по выходным, но и в будни, после работы, в лучах заходящего солнца и даже при луне. Это место казалось идеальным для подобных мероприятий, пока однажды нас не забросали камнями местные пацаны. К счастью, такое случилось лишь единожды.

Но главное тамошнее благо – большие многокомнатные квартиры, в которых мы жили по одному и по двое, где можно было ежедневно и еженощно собираться как в широком, так и узком составе. А у кого-то таких квартир оказывалось две. Они-то и доставляли нам наибольшее удовлетворение.

Компании неутомимых в развлечениях коллег не давали скучать ни секунды. Андрюша Полещук, арабист выпуска 75-го года, подтвердит: нам было хорошо в Регайе, причём настолько, что порой отказывали тормоза. А когда хотелось расширить круг общения, мы среди ночи прыгали в такси и мчались в какой-то другой город к таким же весёлым соотечественникам.

Генерал Величко, главный военный советник СССР в Алжире, ставший через год заместителем начальника ВИИЯ, лично делал нам внушение за ночные путешествия по городам и весям. И если бы не всемогущий родственник Андрея, вылетели бы мы из Алжира, как пробки из бутылок.

Конечно, всё это забыть нельзя, и мне очень хотелось увидеть, как выглядят Регайа сейчас. Ну и столица Алжира тоже. Они вспоминались мне регулярно и иногда даже снились по ночам. Однако, охота на иностранцев удерживала меня от посещения памятных мест.

В какой-то момент мне показалось, что ситуация там поутихла, и я согласился поехать на пару месяцев в Алжир с группой технарей. Они намеревались разъезжать по стране и демонстрировать свою продукцию, поэтому была надежда, что удастся посетить дорогие мне места и вспомнить «чудные мгновенья».

Я уже начал было оформляться в командировку и попутно поискал информацию об Алжире в только что появившемся у нас Интернете. Нашёл, и мне стало нехорошо. Оказалось, исламисты вовсю воюют там с правящим режимом, вырезают проправительственное население городов и деревень, расстреливают военнослужащих, жандармов и полицейских, переодеваясь в их форму и устраивая засады на дорогах, по которым мне как раз предлагали поездить.

А уж что касалось иностранцев, к ним проявлялось особое внимание. Исламисты считали, что они намеренно приезжают работать на тех, кто украл у них победу на выборах, и за каждую их неверную голову выплачивали премию в десять тысяч долларов. И головы полетели. В буквальном смысле.

Но то, что я прочитал про милую моему сердцу Регайу, повергло меня в шок. Историк и журналист Сергей Балмасов писал, что этот городок превратился в «одно из крупных гнёзд исламистов», где власть держится «исключительно силой оружия». Его регулярно патрулирует колонна из двух-трёх открытых грузовиков, в каждом из которых установлены три-четыре пулемёта и сидят алжирские коммандос из спецотрядов госбезопасности.

Спецназ открывает огонь по своему усмотрению, не запрашивая разрешения «сверху». Но, несмотря на это, убийства, теракты и вооруженные нападения на полицию происходят здесь постоянно. По городу бегают юнцы с автоматами, отстреливаясь от преследующих их полицейских, подрывают машины, начинённые взрывчаткой, и охотятся на иностранцев.

Недалеко от Регайи был вырезан сербский городок – двенадцать человек обезглавлены. Зверски убита группа французов и экипаж итальянского судна. Расстрелян автобус с россиянами - около двадцати человек погибли. Насилию подвергались даже русские женщины, давно проживавшие в Алжире и принявшие ислам.

Российских специалистов, проживавших в Регайе, перевели на территорию военного училища, и только это спасло их жизни. А вот в Лагуате местные юнцы и какой-то старик расстреляли российских военных лётчиков – двоих убили и одного тяжело ранили. По телевизору я видел, что даже журналисты и путешественники передвигались по этой стране в сопровождении вооружённой охраны.

Прочитанное напрочь отбило у меня охоту посещать Алжир. Увидеть Регайу и умереть не хотелось. Мне было хорошо там в юности, и ездить теперь по этой красивой стране с охраной, озираясь и вздрагивая, как-то не тянуло. Я отказался от поездки, о чём сообщил своему приятелю. Его же это предложение заинтересовало.

Он тогда маялся без работы и, видимо, без приключений на свою голову, и начал оформляться в командировку вместо меня. Вдобавок, у него отсутствовали сентименты по поводу прежнего Алжира, поскольку он там никогда не был. На мои предупреждения и вопрос, не боится ли он туда ехать, он преспокойно махнул рукой: «А мне пофигу!»

Однако его беспечный настрой как рукой сняло, когда СМИ сообщили об обезглавливании в Алжире нескольких наших специалистов, отправившихся в лес по грибы. Приятель мой поскучнел, призадумался и вскоре объявил, что не может туда ехать по причине возникших вдруг семейных обстоятельств. И это было правильно.

Впоследствии мне не раз ещё предлагали поехать в Алжир, в разные города и на разные сроки, но я неизменно отказывался. И продолжал тосковать. Я разыскивал его столицу и Регайу на снимках из космоса, разглядывал знакомые места и вспоминал, что там находилось при мне и какие события происходили.

Я нашёл дом, в котором жил, а вот соседних домов, многоподъездных, девяти- и двенадцатиэтажных, почему-то не обнаружил. Виднелись лишь их прямоугольные контуры. «Неужели снесли? - недоумевал я. – Но ведь они были очень прочные, железобетонные…»

И тут я вспомнил про недавнее землетрясение в Алжире. Полез в Инет и выяснил, что эпицентр его находился как раз неподалёку от Регайи и этот город пострадал едва ли не больше остальных.

Наш дом устоял, видимо, потому что был всего лишь пятиэтажным и имел изогнутую форму, что придавало ему устойчивости. А все многоэтажки сложились, как карточные домики. Одна из них при мне была заселена исключительно советскими специалистами, но лет за десять до землетрясения, в связи с терактами, их оттуда выселили.

Года два назад я с удовольствием узнал из СМИ, что оппозиция заключила с правительством перемирие и пообещала отойти от вооружённых методов борьбы. Однако, то ли не все исламисты были в курсе, то ли кто-то из них не пожелал сложить оружие, но приезжавшим в Алжир россиянам по-прежнему советовали не выходить из отеля, а многих просто держали за забором и под охраной на территории заведений, где они трудились.

Поговаривали, что на иностранцев теперь нападал ещё и криминалитет. Сами алжирцы жаловались, что среди нынешней молодёжи «много лентяев, не желающих работать». А неустроенная молодёжь – благодатнейшая почва для любых революций. Но всё же слухи о смертельных случаях стихли, и ситуация вроде бы успокоилась. Вместе с ней успокоился и я, и, получив предложение смотаться на недельку в Алжир, решил подумать.

Подкупал короткий срок командировки, не отрывавший от других дел, а также полная свобода передвижения по стране. Во-вторых, жить и работать предстояло в столице, а значит, была возможность посетить знакомые по прошлой жизни места. Оставалось выяснить, насколько всё это безопасно.

Прочитал в Инете об отказе оппозиции в 2005-м году от вооружённой борьбы с властями, об отмене в 2011-м году чрезвычайного положения, действовавшего 19 лет, но одновременно узнал о манифестациях, вызванных безработицей, подорожанием продовольствия, нехваткой жилья и «плохим положением молодёжи». И главное, о крупнейшей в стране исламистской группировке, присоединившейся к «Аль-Каиде» и объявившей о начале «долгосрочной войны против интересов США и Запада в регионе Арабского Магриба».

Позвонил знакомым, недавно побывавшим в Алжире. Выяснилось, что одни по-прежнему жили и работали, не имея возможности никуда выйти, а другие сами не хотели выходить из отеля или с места работы. И тем не менее, я решил рискнуть. Уж слишком велик был соблазн в некотором роде попутешествовать во времени. Я всю жизнь обожал это делать и ещё ни разу не разочаровался.

***

Во время этого визита в Алжире о нас заботились, как о родных. Встретили в аэропорту, провели, минуя очереди, через все кордоны к ленте выдачи багажа, где и оставили на попечении сопровождающего, молодого человека лет тридцати, одетого в кожаную куртку и джинсы. На плече у него висела сумка, за которую он постоянно держался, то и дело, оглядываясь по сторонам. Я невольно представил, как он, защищая нас, стреляет прямо через сумку.

Сопровождающий хорошо говорил по-французски, иногда сбиваясь на английский. Видимо, часто приходилось работать с англофонами. Для нас он был тело- и ангел-хранитель в одном лице. В его задачи входило решение всех проблем, возникавших у нас на алжирской земле. И парень прекрасно с этим справлялся. Он был умён, проницателен, дисциплинирован, имел высшее образование, звание лейтенанта и магическую бумагу, повсюду открывавшую нам путь.

Аэропорт был уже другой – современный и просторный. Старый, как выяснилось, взорвали террористы. Произошло это в нулевые годы, а может и в девяностые, оказавшиеся в Алжире более лихими, чем в России. Узнав, что я был здесь в семидесятые годы, наш лейтенант мечтательно улыбнулся и покачал головой: «То были старые, добрые времена!»

Народа в аэропорту много. В основном, коммерсанты, прилетевшие из Стамбула и Парижа с партиями груза. Получив чемоданы, мы так же беспрепятственно вышли на улицу, сели в новенький японский микроавтобус и двинулись по улицам города. Светило солнце, и было тепло, как летом, хотя шёл ещё март месяц.

За время моего отсутствия на дорогах и улицах Алжира заметно прибавилось людей и автотранспорта. То и дело мы попадали в небольшие пробки, из которых выбирались не без помощи специальных номеров на машине и всё той же волшебной бумаги.

Территория пятизвёздочного «Хилтона» окружена высокой оградой, а на въезде - внушительная охрана из людей в штатском. Но нас не только сразу пропустили, но и позволили подъехать к дверям отеля, в то время как прочие авто, одно роскошнее другого, тормозили на автостоянке в двухстах метрах от здания.

В отличие от остальных, нас не шмонали при входе в отель, хотя рамка отчаянно звенела и мигала. Сопровождающий деликатно потребовал от персонала, чтобы все наши проблемы решались быстро и неукоснительно, хотя вряд ли в его опеке была необходимость - сервис там был безупречен.

Доходило до мистики. В первый же вечер, когда мы втроём шли на ужин, двое выразили удивление, что телевизоры в их номерах не панельные. Я сказал, что меня вполне устраивает тот, что есть, а вот стеклянная перегородка над ванной слегка заедает.

Разговор происходил на русском, и рядом никого не было, но на следующий день у тех двоих телевизоры уже были панельные, а моя перегородка не заедала. Чудеса! С тех пор мы думали, что бы ещё такое пожелать вслух, но так ничего и не придумали. И до сих пор непонятно, произошло это случайно или нет.

Конечно же, по прибытии мы спросили у сопровождающего, стоит ли выходить в город вечером. Не желая нас пугать, он мягко ответил, что это очень и очень нежелательно, потому что его рядом не будет, а алжирская сторона ответственна за то, чтобы с нами здесь ничего не случилось. Будет лучше, сказал он, если мы поищем себе развлечения в отеле, где для них был отведён отдельный этаж, помимо сауны, хаммама, тренажёрного зала и трёх ресторанов с разной кухней.

И мы не стали искать приключений. С дороги мы плотно отужинали в восточном ресторане, где я заказал себе настоящий алжирский кус-кус, о котором давно мечтал. И он оказался на высоте. Позабавило, что водку здесь подавали в стаканах, а чай – в рюмочках. Это было непривычно, но мы не стали протестовать.

На следующий день была работа. Алжирцы, с которыми шли переговоры, первое время вели себя нейтрально, не проявляя эмоций. Приглядевшись к нам, они оттаяли, стали держаться естественно и оказались весёлыми и симпатичными людьми. Они живо реагировали на шутки, охотно шутили сами, что создавало прекрасную атмосферу для работы.

В семидесятые годы было не так. Тогда многие из тамошних начальников, особенно военные, видимо, не остыв ещё после войны за освобождение, напускали на себя такой строгий вид, что к ним страшно было приближаться. Хотя были и другие.

После первого дня работы, около пяти вечера, сопровождающий сказал, что сегодня можно покататься по столице, а накануне нашего отъезда посвятить весь день экскурсии по римским развалинам Типазы и прочим достопримечательностям.

Мы согласились, но перед этим попросили отвезти нас в отель, дабы переодеться. По дороге лейтенант поинтересовался, что именно мы хотели бы посмотреть в Алжире. Мои спутники не выразили конкретных пожеланий, а я сказал, что очень хотел бы посетить Регайу, если это возможно.

Услышав такое, лейтенант напрягся. Я объяснил, что долгое время жил в этом городе и хотел бы взглянуть, как он выглядит сейчас. Так совпало, что сопровождающий оказался уроженцем Регайи, появившимся на свет спустя девять лет после моего отъезда оттуда. Позднее, лет в пятнадцать, он вместе с родителями перебрался в столицу.

Лейтенант подтвердил мои догадки о разрушенных домах. В то время он уже жил в столице, но после землетрясения посетил малую родину и видел, какие дома упали, а какие устояли. Он сказал также, что доложит начальству о моём желании посетить Регайу и, если будет разрешение, с удовольствием отвезёт меня туда. При этом радости в его голосе я не услышал. Было видно, что уроженца этого городка не очень тянет в родные пенаты.

По прибытии в отель мои спутники поняли, что сегодня у них уже нет сил куда-либо ехать, зато есть желание принять душ и хорошенько поесть, поскольку работали мы без обеда. А я сказал лейтенанту, что не прочь бы съездить сейчас в Регайу, пока есть время.

Сопровождающий нахмурился и принялся звонить кому-то, видимо, начальству, но никто не отвечал на его вызов. Он продолжал давить на кнопки мобильника, ждал, но абонент не отзывался. Так прошло несколько минут. Наконец лейтенант повернулся ко мне.

- Может, съездим сегодня в другое место, а в Регайу потом? – спросил он с надеждой. - Мне не удаётся связаться с начальником, чтобы получить разрешение.

Я ответил, что в другое место ехать не хочу, и это сильно расстроило лейтенанта.

Понимая, насколько всё серьёзно, я спросил с простодушным видом: «А может, я съезжу в Регайу один, на рейсовом автобусе, чтобы никого не беспокоить? Ведь раньше, в семидесятые, я постоянно так делал».

Лейтенант решительно дал понять, что об этом не может быть и речи, и возобновил попытки дозвониться до начальства. Водитель что-то говорил ему на арабском, тот раздражённо отвечал, и я видел, что задуманное мной дело – весьма не простое. И неудивительно, учитывая жуткую информацию о Регайе в Инете. Ясно, что такие страсти за столь короткий срок не стихают.

В продолжение кошмара 90-х, в 2007-м, всего шесть лет назад, два мощнейших взрыва прогремели в столице Алжира и один - в Регайе, где у полицейского участка был подорван грузовик с взрывчаткой. Затем в том же районе взорвали ещё несколько машин и совершили нападения на автобусы российских и американских компаний, в результате чего были убитые и раненные.

Сомнительно, что подобные проявления были полностью искоренены. Вряд ли воинствующие оппозиционеры из Регайи за шесть лет радикально сменили психологию и мировоззрение. Всё это я прекрасно понимал. И не я один, судя по поведению лейтенанта.

Наконец он объявил мне, что начальник не отвечает, возможно, лёг спать, а потому мы поедем в Регайу без его санкции. И всю ответственность за мероприятие сопровождающий берёт на себя. Видимо, он опасался, что я всё равно попрусь туда самостоятельно, без всяких разрешений, и будет лучше, если он, на свой страх и риск, возьмёт поездку под контроль и постарается максимально её обезопасить.

Я ещё раз заикнулся о самостоятельной поездке, чтобы ответственность лежала на мне одном, но ответ был по-прежнему отрицательный. Сопровождающий не стал объяснять мне, что сейчас другие времена и без охраны такие путешествия исключены, и лишь повторил скороговоркой, что алжирская сторона должна заботиться о нашей безопасности. Именно такой ответ я ожидал услышать и возражать, конечно же, не стал. С охраной оно спокойнее.

В отеле я сменил официальный костюм на голубые джинсы, кроссовки и рубашку местной расцветки и в таком прикиде стал похож на рядового алжирца. Точно так же я одевался здесь в семидесятые, и на улице ко мне частенько обращались по-арабски. Сопровождающий остался доволен моим видом.

- Хорошо, если вас будут принимать за местного, - одобрительно кивнул он.

- Видеокамерой пользоваться можно? – спросил я, показав ему небольшую Sony.

- Нежелательно, - замялся лейтенант. – Но если очень надо, то пользуйтесь. Только делайте это незаметно, на ходу, не останавливаясь. Мы не должны привлекать к себе внимания.

С одной стороны, он не хотел меня пугать и афишировать, что в Алжире не всё спокойно, а с другой, старался, чтобы всё прошло благополучно. По дороге сопровождающий проинструктировал водителя, тоже вооружённого пистолетом, как тот должен действовать в Регайе в случае нештатной ситуации.

Разговор их шёл на арабском, но знакомые слова помогли мне понять суть. Всё это не очень радовало, но отказаться от мероприятия я был не в силах. Видимо, желание увидеть это место перевешивало в подсознании соображения безопасности.

Я протянул лейтенанту и водителю четыре тысячи динар (около шестидесяти долларов), чтобы хоть как-то компенсировать им физические и нервные затраты, связанные с посещением беспокойного городка. «Потребуются расходы на бензин», - сказал я. Они вежливо и горячо поблагодарили, но решительно отказались принять деньги.

От Алжира до Регайи – километров двадцать, и дорога к ней была основательно забита автотранспортом. Мы протискивались сквозь него около получаса. Проезжаемые места я узнавал лишь иногда – слишком много зданий понастроили за прошедшее время, больших и маленьких, красивых и не очень.

И вот, наконец, знак, сообщающий о въезде в Регайу. Но я ничего не узнаю. Панельные дома тянутся сплошной стеной, закрывая обзор. А раньше весь городок был как на ладони.

- А где мечеть? – спрашиваю я.

Для меня это был основной ориентир, видимый издалека.

- Мечеть дальше, - отвечает лейтенант. – Сейчас будет. А это всё новые дома…

Включаю камеру. Здоровый мужик на тротуаре, заметив, что я снимаю из машины, закрывает лицо воротником куртки. Не очень приятная реакция.

А вот и мечеть с знакомым минаретом. Мы сворачиваем влево и въезжаем в старый центр Регайи. Вид узнаваем лишь отчасти, поскольку отсутствуют самые крупные здания, уничтоженные землетрясением. Нет и яркой надписи «Bienvenue à la ville de Réghaïa!» («Добро пожаловать в Регайу!»), красовавшейся когда-то на стене, стилизованной под небольшой бастион. В 90-е годы такое приглашение выглядело бы зловещей издёвкой.

Теперь нет ни приглашения, ни стены, на которой оно было начертано. Наша машина остановилась сразу на въезде в город. Мы вышли у большой прямоугольной площади, вымощенной декоративной плиткой и обсаженной деревьями. Раньше плитки не было, и на твёрдой, сухой земле когда-то устраивали ярмарку – сук, где торговали тканями, одеждой и хозяйственной утварью. А по вечерам воздвигали сцену и давали спектакли на арабском.

Раньше эта площадь была больше. Теперь часть её застроена стандартными коробками, загораживающими красивую мечеть и уютный сквер рядом с ней. Напротив тянется наш дом, пятиэтажный, многоподъездный, метров триста в длину. Выглядит он так же, как и раньше, не считая облепивших его спутниковых антенн и кондиционеров.

Мы с лейтенантом направляемся к нему. Первое, что бросается в глаза: в городе прибавилось автомобилей и пешеходов, раза в три, в полном соответствии с демографическими данными. Особенно много молодых, крепких парней от семнадцати до тридцати лет. Со скучающим видом они сидят на скамейках или стоят кучками на тротуарах.

Мы продолжаем пересекать площадь. Наш микроавтобус огибает её по асфальтовой дорожке в сотне метров от нас. Я снимаю на ходу всё вокруг. Стараюсь делать это, как просили, незаметно, не останавливаясь. Получается не очень, и в смысле скрытности, и в смысле качества съёмки. Но делать нечего. Постоянно свербит мысль: «Нельзя привлекать к себе внимания!»

Но, похоже, всё же привлекли. Ближайшая к нам компания молодых людей уже смотрит в нашу сторону. Они что-то говорят друг другу, видимо, обсуждая, кто мы и что мы. Мне становится не по себе. Однако, бросая взгляд на наш дом, я тут же ныряю в воспоминания, забывая обо всём.

Слышу окрик. Один из парней машет нам рукой, явно требуя подойти. Совсем плохо. Лейтенант заметно нервничает, но не сбавляет шага, держа руку в сумке. Я иду рядом с ним, косясь одним глазом на ребят, а вторым – на нашу машину, к которой придётся бежать в случае неблагоприятного развития событий.

А оно не замедлило последовать. Самый здоровый из парней, тот, что махал рукой, отделился от компании и направился к нам. Его дружки остались на месте, не сводя с нас глаз. Поблизости ещё две-три таких компании, и все они уставились на нас. Лейтенант напрягся до предела. Понятно, что двух стволов, его и водителя, на всех не хватит. Я же мог отбиваться только видеокамерой и конечностями. Парабеллума мне не дали…

Почему-то я не почувствовал особого страха. Хотя должен был. То ли не успел, то ли в нынешнем возрасте такие вещи уже не очень пугают. Казалось, в семидесятые мы ощущали себя в Регайе более стрёмно, шифруясь и скрываясь от начальства и стукачей. Возможно, сейчас была подсознательная уверенность, что выкручусь и в этот раз.

Приближающийся здоровяк одет в просторную пёструю рубашку, джинсы и сланцы на босу ногу. Ему лет двадцать пять. Он аккуратно подстрижен и выбрит. Его вид и телодвижения не оставляют сомнений, что он легко справится с нами обоими. И как нарочно, он оказывается как раз между нами и машиной.

Парень улыбается. Что это? Торжество хозяина положения? Лейтенант вдруг вскрикивает и кидается к нему в объятия. С обеих сторон звучат радостные возгласы: «Уащ рак? Са ва? Лябас! «Млех!» («Как дела? «В порядке! Хорошо!») Они прикладываются друг к другу щеками, обмениваются приветствиями и вновь обнимаются. У обоих влажные глаза и рот до ушей.

- Друг детства! – объясняет мне лейтенант. – Вместе в школу ходили! Пятнадцать лет не виделись!

Друг лейтенанта поворачивается ко мне. Мы обмениваемся улыбками, приветливыми кивками и рукопожатием. Похоже, парень совсем не говорит по-французски, не считая отдельных слов. Настроен он благожелательно.

- Теперь всё в порядке, - сообщает мне лейтенант. – Мы в полной безопасности. Мой друг – главный в квартале. Мы можем спокойно гулять и ни о чём не беспокоиться. Снимайте, фотографируйте всё, что хотите!

После такого поворота я вновь улетаю в воспоминания. Лейтенант и его друг идут рядом, беседуя, смеясь и периодически осведомляясь друг у друга: «Са ва? Лябас? Млех?»

Мы подходим к дому.

- В каком подъезде вы жили? – спрашивает лейтенант.

- Вот в этом, - показываю я.

- На каком этаже?

- На последнем, на пятом.

Задрав головы, мы смотрим вверх. Вид моего окна вызывает мимолётную грусть. Когда-то из него торчала взъерошенная голова моего соседа Аркаши и кричала мне, что купить в магазине. Я вспомнил во всех подробностях интерьер нашей квартиры с валявшимися по ней вещами. Это было, как видение.

Почему-то не пришло в голову зайти в подъезд, хотя, вроде бы, интересно было взглянуть на лестничную клетку и двери квартир. А может, даже удалось бы заглянуть и в нашу видавшую виды фатеру. Наверное, я не полез туда потому, что мне не предложил это сопровождающий. А раз не предложил, значит, у него были на то основания. И я продолжил путь.

Лейтенант спросил, хорошо ли россияне уживались здесь с алжирцами?

- Да, - ответил я. - Настолько хорошо, что жена одного нашего майора стала любовницей соседа-алжирца. Майор об этом не знал, и потому конфликтов не было.

Мы зашли за дом. Раньше задний двор был постоянно засыпан мусором, и там же, среди него, располагалась волейбольная площадка. Ежевечерне мы сражались на ней под азартные крики болельщиков - обитателей дома, после чего все вместе на той же площадке пили пиво.

От неё не осталось и следа. От мусора тоже. Сейчас здесь проложили дорожку и густо понатыкали какие-то строения. За ними, в зелени деревьев и кустов, по-прежнему текла речушка, по словам лейтенанта, загаженная отходами.

Больше смотреть было нечего, и я направился к машине. Попрощались с главой квартала. Он симпатично улыбался и, похоже, был доволен нашим визитом. Я даже решился похлопать его по могучему плечу. Мы с лейтенантом сели в машину и медленно поехали вокруг площади.

Я посмотрел на бывший пятачок, куда привозили письма и где собирались советские граждане – посплетничать, похвастаться покупками и в очередной раз поспорить, какую машину лучше брать по возвращении из командировки. Теперь тут стояли и ходили алжирцы. И во всём городке - ни одной российской фигуры! Так непривычно!

Я попросил лейтенанта отвезти меня к морю, на пляж, с которым было связано столько воспоминаний. Приехали. В этот раз всё прошло быстро и без затей. Я взглянул на море, из которого однажды долго не мог вылезти по причине сильного донного течения, и полюбовался на остров, торчащий из волн в километре от берега. Раньше я полагал, что он круглый или овальный, а на снимках из космоса увидел, что это узкая скалистая гряда, протянувшаяся, словно стена, на шестьсот метров. Говорят, когда-то там водились козы. Нашли, где водиться.

Помню, как собирался добраться до него вплавь. Но на это потребовалось бы полдня, а разлучаться на такой срок с приятной компанией не хотелось. В этот раз тоже не сложилось. Как-нибудь в следующий приезд. А пока от всей души хочется сказать: «Господи! Храни Алжир!»

Copyright © Владимир ДОБРИН 2013 Все права защищены

Желающие что-то добавить или прокомментировать могут писать по адресу:

dobrinvladimir@gmail.com

Владимир Юрьевич Добрин Запад – 77:

КОЛДУНОВ НЕ БЕРЕТ КОМПЬЮТЕР

В Африке меня занесло переводчиком не куда-нибудь, а в самое что ни на есть колдовское место — в бывшую Дагомею, а ныне Бенин. Именно здесь зародился знаменитый культ Вуду (иногда пишут: Воду), перенесенный позднее черными рабами на Гаити и другие острова Карибского бассейна, а затем и на Американский континент. Бенинский журналист рассказывал мне, как пытливые исследователи из Европы и Америки, среди которых были видные ученые, один за другим отправлялись в Африку и на Гаити, чтобы на месте изучить таинственный и грозный Вуду и поведать о нем миру. Однако, проведя среди вудуистов год или два, они возвращались на родину странно преобразившимися и наотрез отказывались что-либо рассказывать и даже обсуждать то, ради чего, собственно, и совершили это долгое путешествие. До конца своих дней они ни словом не обмолвились об увиденном и услышанном, а некоторые из них даже сменили профессию. Те же немногие безумцы, осмелившиеся открыть рот, погибли таинственной смертью, а одному из них любимая, знакомая с детства девушка прилюдно перегрызла горло. Кропая эти невинные строки, я тоже не чувствую себя спокойно, и лишь благодаря пишущей машинке не видно, как дрожат мои руки.

Когда я готовился к отъезду в Бенин, начальник подсунул мне материал по этой стране, повествующий о дагомейских вудуистах следующее: "...для изготовления фетишей лучше всего подходят части человеческого тела. Особенно ценятся, например, глаза белого человека, куски сердца, желчный пузырь и волосы". На меня это подействовало удручающе, потому как волосами я бы еще мог поделиться, а вот остальным вышеперечисленным не хотелось. По приезде я первое время подозрительно присматривался к пожилым бенинцам, которые, по моим представлениям, могли бы оказаться коварными и кровожадными колдунами-фетишистами, потом успокоился, убедившись, что местные жители чрезвычайно добры и жизнерадостны и что за обозримое прошлое никто из белых не лишился здесь никаких своих атрибутов. Но все же за время разъездов по стране я однозначно убедился, что колдуны тут водятся. Они вызывают дождь на поля и рассеивают тучи, обходясь без тех дорогостоящих средств, которыми привыкли пользоваться у нас. Они изгоняют невидимых мертвецов из жилища и тела человека, определяют чужие намерения и надежно привораживают легкомысленных мужей к их законным женам.

Миром правят мертвые

Бенинцы рассказывают о колдовстве как о самом обыденном и естественном явлении, тем же тоном, каким говорят о погоде или урожае.

— У нас в деревне умер недавно молодой мужчина, а при вскрытии обнаружилось, что его вены забиты рыбьими костями, — рассказывает мне местный военнослужащий.

— У другого умершего в животе нашли живых змей. Вот так у нас могут заколдовать!

Официант в кафе, расставляя кушанья, сообщает:

— У моего брата во время лечебного сеанса изо рта выпрыгнула живая мышь, и лишь тогда он стал выздоравливать. После чего я долго не мог приступить к еде, проклиная себя за то, что заговорил на эту тему. Рассказывают про одного чиновника, уволенного с работы за то лишь, что он случайно рассыпал в кабинете начальника зерно, купленное для своей канарейки. Начальник сказал ему примерно следующее:

— Тут кое-кто из моих, не в меру суеверных подчиненных мелет всякую чепуху, будто ты колдуешь с зерном. Представляешь? Ну темнота! Смех, да и только! Я тебя, правда, увольняю, но ты не подумай, что из-за этой ерунды.

Почти все убеждены, что успех человека в той или иной области связан в первую очередь с его умением колдовать. Здесь с такой же уверенностью считают, что богатый человек — всегда колдун, с какой у нас полагают, что богатый человек — всегда жулик. Когда мы, насквозь проникнутые атеистическим мировоззрением, высказывали бенинцам свои сомнения по этому поводу, они не обижались и не удивлялись, а лишь сочувственно улыбались, глядя на нас, как на неразумных детей. Они часто давали понять нам, что мы, белые, не знаем и никогда не узнаем, что такое Африка и что здесь происходит на самом деле. Думаю, что они правы. Чтобы до конца уяснить психологический механизм тамошних событий, нужно родиться и вырасти среди африканцев, да к тому же иметь черный цвет кожи, иначе, пусть даже подсознательно, они тебя не признают до конца своим. При всем их радушии, открытости и общительности белый человек для них — пока еще существо из другого мира, не способное понять полностью их душу и жизнь, и они даже не пытаются что-то втолковать ему.

Дагомейцы издревле верят в существование страны мертвых — Мэкукутомэ и в то, что их предки, переселившиеся туда, влияют на судьбу живых. "Мертвые, лежащие в могилах, сильнее вас, живых! Так пусть же невидимые мертвые будут вездесущи!" — повторяют колдуны в своих заклинаниях. Вуду — это поклонение мертвым предкам и общение с ними. На языке фон, на котором говорит значительная часть населения Бенина, Вуду означает "божий образ". Похоже, что колдовать в Западной Африке пытается каждый, да только не у всех это получается. Как они это делают — тема особая и довольно пространная. Маг может заколдовать домашних животных своего врага, после чего они до того донимают хозяина, что ему приходится либо продать их, либо съесть. Заколдованным может оказаться любой принадлежащий человеку предмет.

Наш сторож, носивший славное имя Бонапарт, хорошо понимал, что к чему. Когда он случайно колол себе иголкой палец или когда на голову ему ни с того ни с сего вдруг падал тяжелый шест, спокойно стоявший до этого у стены, он ворчал, что все это — проделки проклятого Гастона, садовника с соседней виллы, с которым он в ссоре. Однажды я наблюдал во дворе такую сцену. Бонапарт вскарабкался на высокую пальму и, устроившись поудобнее, принялся срезать с нее кокосовые орехи. Тяжелые твердые плоды методично падали в песок, словно чугунные ядра. Вскоре вслед за орехами с пальмы с печальным криком упал и сам Бонапарт. От помощи он отказался решительным, поистине наполеоновским жестом. Посидев и покряхтев, он поднялся, сказал, что с садовником Гастоном пора серьезно разбираться, и пошел отлеживаться в свою каморку. Спустя несколько дней Гастон, принарядившийся по случаю выходного дня, на глазах у всей улицы упал с велосипеда в грязную вонючую лужу, и теперь уже Бонапарт весело потирал руки и целую неделю после этого пребывал в прекрасном расположении духа. Нередко Бонапарт украдкой высматривал, над чем в настоящий момент колдует Гастон, и, в зависимости от результатов, покидал свой наблюдательный пост или очень озабоченным, или, напротив, злорадно посмеиваясь себе под нос. Физиономия Гастона также частенько мелькала над нашим забором, внимательно следившего за действиями Бонапарта, и, не будь у них этого состязания, оба, наверное, умерли бы со скуки. Но самое неприятное, что может сделать колдун, — это наслать мертвых на живых. Он незаметно вбивает два гвоздя в доме, где недавно кто-то умер, и таким образом приковывает невидимого мертвеца к его бывшему жилищу, не позволяя ему переселиться в более подходящее место. И пригвожденный дух с утра до вечера толчется среди своей живой родни, путается под ногами, бьет посуду, прячет нужные вещи, сеет ссоры, словом, пакостит всеми возможными способами. И если эти гвозди срочно не найти и не выдернуть, житья не будет. Настоящий, квалифицированный колдун способен запросто вселить в какого-нибудь человека мертвеца. Дело в том, что присутствие в человеке мертвеца до неузнаваемости меняет его характер, который становится похожим на характер вселившегося. А колдун, конечно, старается выбрать наименее привлекательного покойничка — пьяницу, обжору, лентяя, и постепенно порочный мертвец прибирает к рукам того, в кого вселился. От этого можно уберечься специальными заговорами. Надежным средством считаются также амулеты — носители духа, в виде колец, браслетов, кулонов и прочего, что постоянно присутствует на теле человека.

Лет десять назад я работал на переговорах с министром иностранных дел одной из африканских стран. Я был восхищен его внешним видом. Министр пришел на встречу в живописных национальных одеждах и имел на себе такое количество предметов из серебра и золота, что по сравнению с ним Остап Бендер бежал в Румынию налегке. За столом министр энергично жестикулировал, и переговоры проходили под нежное, музыкальное позвякивание его амулетов, отбрасывавших по комнате бесчисленные солнечные зайчики. На его пальцах было так много перстней, что казалось, будто он держит в каждой руке по кастету. Я смотрел на него и почему-то представлял себе его тогдашнего коллегу Громыко, члена Политбюро, с массивными серьгами в ушах, с толстыми цепями на шее и с большими, как бублики, золотыми браслетами на запястьях. И это сильно отвлекало меня от синхронного перевода.

Используют также талисманы с зубом крокодила или когтем какой-либо священной птицы. Его заворачивают в кусочек кожи другого почитаемого животного и носят на шнурке, привязав к запястью или куда-нибудь еще. Водворяя провинившегося в тюремную камеру, с него могут снять его амулеты, чтобы они не помогли ему бежать. Но амулеты бывают маленькими и незаметными, и их можно надежно укрыть на теле. Именно поэтому после какой-нибудь особенно жаркой потасовки, скажем, во время очередного государственного переворота, с врагами стараются расправиться не только политически, но и физически, а их тела иногда сжигают, чтобы вместе с ними сгорели и талисманы, способные их воскресить. В деревнях можно видеть прибитые над дверьми жилищ куски куриных тушек, также защищающие от злых духов. Кроме того, помимо колдовства, если так можно выразиться, агрессивного, существует и колдовство оборонительное. К нему, в отместку, могут прибегнуть родственники жертвы. Они тоже могут обратиться к богам за помощью, и колдун-агрессор не сбрасывает этого со счетов и старается изо всех сил переманить духов на свою сторону. Когда знахарь ставит диагноз — вселение мертвеца, начинается изгнание этой напасти. Помимо магических напевов, бесконечных заклинаний и вызовов добрых духов больного прижигают спичками, поливают холодной водой, натирают жгучей травой, обильно обмазывают навозом и болезненно бьют по животу. В довершение проводят самую эффективную процедуру: в рот больному кладут мелко нарезанный чеснок, а чтобы тот, по темноте своей и глупости, его не выплюнул и тем самым не лишил себя его благотворного действия, челюсть несчастного крепко подвязывают тряпкой. До этого слабый, поникший и ко всему равнодушный пациент вдруг приободряется и даже норовит сбежать от чудо-лекаря, и если ему это не удается, то уж мертвец выскакивает из него, как ошпаренный, и больше не возвращается.

Однако некоторые неуравновешенные и нетерпеливые граждане предпочитают бороться не с колдовством, а с колдунами. В бенинской газете "Эузу", что на языке фон означает "все изменилось", но переводится как "революция", в разделе судебной хроники мне приходилось читать немало грустных сообщений на эту тему. Несколько молодых людей, погорячившись, убили жителя своей деревни, которого все считали колдуном. Он постоянно устраивал засуху, чем окончательно вывел из себя своих земляков. Житель другой деревни, находясь в здравом уме и трезвой памяти, порешил за тайное колдовство своего соседа, приходившегося ему к тому же родным дядей. По глубокому убеждению дядеубийцы, именно из-за колдовства умирали все его дети, едва успев появиться на свет. Детская смертность в тех местах действительно очень высока, но дело здесь, конечно, не в колдунах. Интересно, что родственники могут представлять друг для друга особую опасность, поскольку, согласно религии, они общаются с одними и теми же умершими предками, а потому способны сильно повлиять на судьбу близких. С одной стороны, это помогает хранить и укреплять традиции семьи, клана, способствует его сплоченности, а с другой — приводит к таким неожиданным последствиям, как рост коррупции. Чиновник, занимающий видный пост, просто обязан материально поддерживать бедных родственников, проживающих в деревне, иначе они проклянут его. Жалование у чиновника небольшое, а родни может быть полдеревни. Накануне какого-то местного праздника я заглянул в кабинет одного бенинского столоначальника, чтобы поздравить его с надвигающимся событием. Он вежливо поблагодарил меня, но тут же скорбно поник своим темным челом. На мой участливый вопрос, не случилось ли чего, он ответил, что опечалился как раз в связи с предстоящим праздником. Этот парадокс он объяснил приблизительно так:

— У нас ведь как: приезжаешь на праздник к себе в деревню, и на тебя тучей набрасывается родная голытьба — всем подарки нужны! Седьмая вода на киселе, а не дашь кому — смертельная обида! Хоть с себя снимай! Мелочью не отделаешься. А теперь прикинь: выходные дни тоже праздниками считаются. Не приедешь — еще сильнее обидятся, причем все разом. Похороны и свадьбы, почитай, каждый месяц случаются. Родни-то море! А если на них не появишься, можешь вообще больше в деревне не показываться. Видимо, вспомнив о похоронах, бедный чиновник загрустил еще больше. Позднее я узнал, что мой знакомый — не исключение, а самый типичный пример. Для многих городских жителей приезд на родимую сторонушку — тяжелый и напряженный момент. Какой-нибудь зловредный родственничек, почувствовавший себя обделенным, запросто может взяться за колдовство — и тогда берегись. Многие даже боятся отправлять своих детей на каникулы в родную деревню, если там нелады с кем-то из родни. Атеисты молят о чуде.

Несмотря на весь свой тогдашний атеистический задор, многие наши соотечественники в той или иной мере подпадали под колдовские чары. Бытие определяет сознание. Не всему, что нам рассказывали, можно поверить, но вот что случилось в Бенине при мне лет десять назад. Жена одного нашего загранработника, выделявшаяся своей презентабельной внешностью и ораторскими способностями, вдруг заболела. Вообще-то, болели там часто, и виновата была, в основном, малярия, но все знали, как от нее лечиться, и кто быстрее, кто медленнее, все-таки выздоравливали. Ее же болезнь никто определить не мог. Сначала она просто недомогала, потом слегла и начала медленно увядать. Длилось это месяца три. В самолет ее вносили уже на носилках, и что с ней стало в дальнейшем мне неизвестно, потому что она была не из Москвы. Но еще до ее отъезда от близких подруг этой женщины и от ее мужа все узнали, что произошло. На вилле, где они жили, был, как и у всех, сторож. Однажды у женщины произошла с ним размолвка: она не заплатила ему за какую-то дополнительную работу, и сторож страшно обиделся. Проснувшись как-то среди ночи, женщина увидела у своей постели черного сторожа, склонившегося над ней и шепчущего что-то неразборчивое. Проникнуть в спальню не составляло труда. Двери часто не запирались, когда кто-то был дома, а порой они бывали так изглоданы термитами, что запереть их не было никакой возможности. Женщина закричала, и сторож выбежал вон. Позднее он привел какое-то маловразумительное объяснение своему ночному визиту, но именно с того момента она почувствовала себя плохо. Никто из наших соотечественников, включая членов парткома, никогда не высказывал сомнений по поводу рассказа несчастной женщины, несмотря на самое высшее образование и самую передовую идеологию.

Когда ограбили виллу работника торгпредства и утащили все, что было нажито непосильным трудом, бенинцы посоветовали ему обратиться к колдуну. Находившийся на грани помешательства потерпевший ни секунды не сомневался, что затея ни к чему, кроме дополнительных расходов, не приведет. От отчаяния он все же выложил требуемую сумму и просто не поверил своим глазам, увидев через пару дней все свое барахло, стоившее в десятки раз больше, сваленным во дворе виллы. Придя в себя от изумления, он расспросил сторожей соседних вилл, которые все видят, хотя и не все говорят — как же это получилось? Разумеется, вещи привез непричастный человек, которого "кто-то попросил", но перед этим они слышали, как признанный авторитет-колдун объявил по округе, что украденные ценности заколдованы и только немедленный их возврат спасет вора от страшной кары. После этого случая советские граждане потянулись к колдунам. Их просили предсказать будущее гаданием на ракушках, излечить от курения, радикулита или чего-то еще. Заслуженные городские колдуны трудятся врачами в государственных больницах, где в рабочее время лечат народ обычными методами и лекарствами, а в свободные часы вовсю подрабатывают колдовством, используя в качестве медикаментов сушеные хвосты ящериц, печень слона, кровь черепахи, желчь быка и прочие целебные снадобья. В тех местах, помимо отличных, европейского уровня аптек, существуют специальные рынки, заваленные высушенными трупами разнообразных животных, полуистлевшими черепами крокодилов и бородавочников, когтями и клювами птиц, и все это — в целях здравоохранения. А на обычных барахолках продаются современные лекарства, только почему-то без упаковки, без названия и без инструкций к применению. Горки разнокалиберных таблеток располагаются на раскинутом на земле пыльном покрывале. Побеседовав с приветливой торговкой и выяснив, от чего именно лечат те или иные таблетки, покупатель отсыпает пригоршню себе в карман, благодарит и уходит. Россияне, конечно, не рисковали принимать внутрь толченые лягушачьи бородавки или хвосты ящериц, но некоторые из моих сограждан уверяли, что заговоры и заклинания им сильно помогли, и они просто не знают, что делали бы без колдунов. Правда, когда одного из моих коллег за чрезмерное пьянство решили подвергнуть высшей мере наказания, принятой за рубежом — отправке на Родину, он, перепробовав всевозможные средства спасения, обратился за помощью к знакомому колдуну. Однако супротив советской власти и ее кадровой политики африканский маг оказался бессилен, и наш бедняга поехал домой. Напоследок он попросил колдуна наслать мертвеца на начальника, который его изгнал, но и из этого ничего не вышло. Видимо, начальник был настолько переполнен собственными пороками, что мертвецу со своими просто некуда было вселяться.

Метеомагия

В одной из деревень по дороге в Абомей мне и моим коллегам показали местного колдуна, можно сказать, официального. Это был обычного вида старик — невысокого роста, худой, в коротких свободных штанах, в рваной серой рубахе, сползавшей на одно плечо, голова повязана блеклой тряпкой на манер тюрбана, на ногах — резиновые шлепанцы, старые и грязные. Маленькие прищуренные глазки с темно-желтыми белками смотрели внимательно, чуть-чуть настороженно. Он сидел на камне во дворе своего дома, привалившись спиной к глиняной стене. Судя по всему, колдун предавался медитации, хотя неискушенному наблюдателю могло показаться, будто он самым банальным образом бездельничает, грубо говоря, бьет баклуши. Все вокруг были чем-то заняты: женщины скребли кастрюли и стряпали обед, подростки разводили огонь, маленькие дети, сидя на земле, играли какими-то черепками, куры внимательно исследовали территорию дворика в поисках чего-нибудь съедобного, привязанная к столбу крупная макака увлеченно ловила кого-то в песке, и лишь один колдун сидел неподвижно и смотрел на приближающуюся к нему делегацию. Местные жители сказали мне, что он заведует здесь дождем, то есть главный по атмосферным осадкам, которые он, по просьбам односельчан, либо вызывает, либо предотвращает. Поприветствовав метеомага, мы вручили ему, для знакомства, бутылку хорошего джина. Он с благодарностью принял подарок, но, вопреки нашим ожиданиям, унес его в дом, никого не пригласив с собой. Подождав с минуту его возвращения, мы растерянно переглянулись, однако сопровождавший нас житель деревни показал жестом, что нужно ждать. Вскоре колдун появился в дверях. Улыбаясь, он нес большую пузатую бутылку, почти доверху забитую травой и листьями, залитыми прозрачной жидкостью. Заклинатель дождя усадил нас за стол, стоявший во дворе под толстым деревом с развесистой кроной. Мы поспешно извлекли из сумки наши дорожные стаканчики, чтобы не дать хозяину принести свои, неизвестно как и чем мытые, и выложили гроздь спелых бананов — самую гигиеническую закуску в походных условиях, которую не нужно мыть и можно есть даже грязными руками. В бутылке, при ближайшем рассмотрении, помимо травы и листьев, оказались еще и гладкие круглые камешки, вроде крупной гальки. Какой вкусони могли придать напитку, не было понятно, и я поинтересовался, для чего он их туда насыпал. Колдун ответил через сопровождающего, что камешки эти — священные, призванные спасти от отравления, от вселения злых духов и прочих бед. Они были извлечены из желудков пойманных в реке сомов и обладают чудодейственной силой. На следующий, волновавший нас вопрос: "Что это за напиток?" колдун пояснил, что это принесенный нами джин, перелитый в его бутылку. Это отчасти успокоило, хотя трава и листья продолжали внушать некоторые опасения. Правда, по словам колдуна, эти растения должны были наделить нас огромной духовной силой и нечеловеческим здоровьем. Если еще учесть целебные свойства самого джина, то напиток, похоже, грозил вот-вот взорваться от переполнявших его сверхполезных субстанций и от затаившейся в нем чудесной энергии. Такой джин просто страшно было выпускать из бутылки. Тем не менее, колдун спокойно разлил его по стаканчикам, и все сделали по глотку. Джин, настоянный на можжевеловых ягодах, сам по себе очень пахуч. Его трудно пить неразбавленным, если, конечно, нет привычки, а тот, что получился у колдуна, бил в нос крепче самой ядреной парфюмерии. Мы невольно взглянули друг на друга. Ни рогов, ни ослиных ушей ни у кого из нас не выросло, и мы немного расслабились. Завязалась беседа. Колдун плохо говорил по-французски, и наш сопровождающий выступал в роли переводчика. Из разговора выяснилось, что все зло исходит из Космоса, а человек на Земле является пленником злых сил. Чтобы направить силы зла против твоего врага, нужно призвать на помощь духов и мертвых предков. Колдуны постоянно прибегают к сверхъестественным силам, и лишь сверхъестественное является для них поистине естественным. Говорил старик тихим монотонным голосом, словно повторял хорошо заученный урок. Глаза его при этом были полузакрыты.

— А как вы стали колдуном? — спросил я. — Вас назначили, или избрали, или просто попросили?

— Он давно почувствовал в себе такие способности, — одновременно переводил и рассказывал сопровождающий. — Потом долго учился у других колдунов. Однажды попробовал вызвать дождь, и у него получилось. Он попробовал еще раз — опять получилось. Люди увидели это и признали его колдуном. На вопрос, как он вызывает или останавливает дождь, чудотворец долго не хотел отвечать, уводя разговор на другие темы. По его беспокойно бегающим глазам можно было понять, что он напряженно взвешивает, стоит ли с нами откровенничать. Сопровождающий выступал на нашей стороне. Уверен, что без него колдун даже не стал бы с нами разговаривать. Решившись, он повел нас за дом. Там старик с хитрым видом указал на стоявшие под навесом два больших глиняных горшка. Один из них был прикрыт дощечкой, на которой лежал увесистый камень. Заглянув в открытый горшок, мы увидели, что он пуст. Старик ткнул пальцем в закрытый сосуд и пояснил, что в нем хранится дождь, однако показывать его отказался. "А в этом?" — кивнул я на пустой горшок. Колдун хитро улыбнулся и указал пальцем на небо. Сопровождающий радостно объяснил, что в этом сосуде хранилось солнце, которое в настоящий момент сияет в небесах. Придет время, и колдун упрячет его обратно в горшок, а на волю выпустит дождь. Старик внимательно следил за нашей реакцией, опасаясь, видимо, прочесть на наших лицах недоверие или усмешку, но мы так уважительно пялились на магические горшки и так усердно кивали головами, что он успокоился. Сопровождающий сообщил нам, что другие колдуны, желая остановить дождь и вызвать солнце, бросают в огонь светлый камень, бормоча при этом заклинания, но такая методика менее надежна и не идет ни в какое сравнение с горшками. Есть и такие, кто, не желая утруждать себя замысловатыми манипуляциями, попросту канючат, сидя перед статуэткой божка, выпрашивая у него нужную погоду. Иногда между колдунами соседствующих деревень вспыхивают горячие профессиональные перебранки, когда одной деревне нужен дождь, а соседней — солнце. В таких случаях преуспевший в управлении погодой колдун отмахивается от оскандалившегося коллеги, говоря, что родная деревня ему дороже, а остальные пусть выкручиваются как могут. Мы все же, не желая останавливаться на полпути, спросили старика, нельзя ли посмотреть, как он вызывает дождь. Колдун усмехнулся, неопределенно мотнув головой. Видимо, он прикидывал, как ему поступить с назойливыми гостями, потом вступил в продолжительный диалог с сопровождающим. Похоже, они обсуждали, стоит ли из-за нас беспокоить силы стихии и не повредит ли это интересам общины. Разговаривая, собеседники время от времени посматривали на небо. В заключение старик сказал: "Хорошо", а сопровождающий шепнул мне: "Нужно будет сделать ему "кадо". По-французски это означает "подарок" — любимое слово местных жителей. Я тоже сказал: "Хорошо". Колдун уселся перед горшком с дождем и, закатив глаза к небу, принялся бормотать заклинания. Горшок при этом оставался закрытым. Продолжалось это минут десять, однако небо оставалось чистым. Не прекращая говорить, колдун открыл горшок, который, кстати, оказался совершенном пустым, и начал постукивать по нему палочкой. Чем-то он походил на заклинателя змей, уговаривающего непослушную кобру высунуться из сосуда. Потом старик долго ходил вокруг горшка, что-то напевал и даже пытался пританцовывать. Дождя не было. Не было ни единого облачка, из которого этот дождь мог бы пролиться.

— Может, он перебрал джина и горшки перепутал? — предположил мой товарищ.

Не желая ставить пожилого, заслуженного человека в неудобное положение, да еще перед соплеменниками, мы с восхищением поблагодарили его за доставленное удовольствие и сообщили, что нам пора ехать. На прощание мы подарили колдуну электрический фонарик, чтобы ему не пришлось в темное время суток понапрасну выпускать из горшка солнце. Не успели мы выехать из деревни, как небо начало затягивать облаками. Они становились все плотнее. Неожиданно налетел порыв ветра, поднявший такую тучу песка, что видимость стала нулевой. Мы вынуждены были остановиться. Минут пять-семь ничего не было видно. Песок проник даже внутрь салона автомобиля через плотно закрытые двери и окна и теперь хрустел на зубах. Сразу после короткой песчаной бури грянул такой ливень, какого мы отродясь не видели. Мы боялись, что машину вот-вот смоет и унесет потоком. Видимость опять стала нулевой, на этот раз из-за воды. Дождь шел не более получаса, но грунтовая дорога на огромной протяженности оказалась подводой. "Да-а, перестарался старик", — пробормотал мой спутник, растерянно оглядываясь по сторонам. Мы тронулись с места, но очень скоро застряли. Глушитель был в воде. Ночевать пришлось в автомобиле. Сами виноваты — никто за язык не тянул.

Заговоренный

Мой приятель Серега Дедов прилетел как-то в Котону на личном самолете президента одной африканской державы. Он не был задушевным приятелем этого президента, а просто работал в составе его экипажа. Эпохальную встречу на африканской земле мы горячо отмечали у костра неподалеку от взлетной полосы. Экипаж у них подобрался веселый. Был с ними и бенинский лейтенант-сопровождающий, прекрасно выполнявший свои обязанности. Он моментально раздобыл калебас пальмовой водки содаби, и мы сели ужинать отечественной тушенкой, сухой копченой колбасой и бесценным в африканских условиях деликатесом — душистым российским черным хлебом. Содаби, названная по имени своего гениального изобретателя из местных, почему-то удивительно походила на классический забористый русский самогон, хотя гнали ее из ствола африканской масличной пальмы. Вкушая этот достойный напиток, мы вдруг увидели, как из близлежащих зарослей вышел худой, голый по пояс старик и направился к нам на огонек. На нем было какое-то подобие широкой юбки из иголок дикобраза. Морщинистое тело было увешано костяными и металлическими кулонами, бусами и браслетами, причем последние болтались не только на руках, но и на ногах. Седая голова была непокрыта.

— Это наш здешний колдун, — просто представил его сопровождающий.

— Что ж, пусть садится, ежели колдун! — так же просто пригласил командир экипажа. — Колдуны как, водку-то пьют?

— Пьют, — кивнул сопровождающий.

Старик, приветливо улыбаясь, присел у костра и оглядел присутствующих. Дедов сразу, по-русски, налил ему стаканчик самогона и протянул бутерброд. Колдун, не моргнув глазом, опрокинул стаканчик в беззубый рот, причем, с той же сноровкой, с какой это делают наши соотечественники, отломил кусок хлеба и начал медленно жевать, глядя в огонь и подбрасывая в него палочки. Веселье продолжалось. На колдуна почти не обращали внимания. Он пил и ел вместе со всеми, не говоря ни слова. Естественно, настал момент, когда распалившийся штурман вдруг спросил:

— А че он может, этот колдун? Пусть че-нибудь покажет!

— Он все может, — спокойно ответил сопровождающий. — Может в зверя превратиться.

— В зверя и я могу превратиться, если разозлить как следует, — заметил командир экипажа.

— Может будущее предсказать, — продолжал лейтенант.

— Во! Пусть мне предскажет! — заколготился Дедов, придвигаясь к колдуну. Тот взял его за руку, помял ее, глядя ему в глаза, и сказал через сопровождающего:

— Скоро ты сломаешь себе ногу. Дважды.

— Ты так не шути, дядя, — сказал по-русски Дедов, убирая руку. Предсказание ему не понравилось, и он отодвинулся, не желая слушать дальше.

— Да ниче он не может! — разочарованно махнул рукой штурман. — Языком только молоть...

Сопровождающий сказал несколько слов колдуну. Старик возбужденно ему ответил. Глаза его загорелись. Он ткнул скрюченным пальцем в пистолет, висевший на боку у командира и что-то добавил.

— Вы не сможете убить его из вашего пистолета, — перевел лейтенант.

Мы лениво рассмеялись.

— Пусть он купит себе на рынке гуся и рассказывает это ему, — посоветовал Дедов, увлеченно выскребывая из банки тушенку.

Сопровождающий, улыбаясь, перевел. Колдун вдруг вскочил с земли и, ударив себя кулаком в грудь, начал что-то крикливо доказывать.

— Он предлагает вам попробовать, — сообщил лейтенант.

— Нашел идиотов! — отозвался Дедов. — Из Африки на Колыму попасть очень неприятно.

— Ну, давайте я попробую, — предложил лейтенант, доставая из кобуры свой пистолет.

Все внимательно посмотрели на него, пытаясь определить, шутит он или нет. Лейтенанту стало очень весело. Он добродушно смеялся, глядя на наши посерьезневшие лица, потом повторил:

— Ничего не будет. Не бойтесь.

— Они нажрались оба, — тихо сказал командир по-русски. — Надо у него пистолет отнять... — Он протянул руку к сопровождающему: — Дай-ка пистолет посмотреть.

Лейтенант вдруг принял серьезный вид, и все поняли, что он совершенно трезв.

— Ничего не будет. Смотрите! — произнес он, вставая.

Поднявшись, он передернул затвор и сказал что-то колдуну. Старик, не отходя ни на шаг, принял героическую позу, слегка выпятив слабую грудь и возбужденно округлив глаза. Он напрягся всем телом, потом, как бы спохватившись, вырвал из своей юбки несколько иголок дикобраза и резким движением бросил их на землю перед собой, словно ставя невидимую преграду. Сопровождающий поднял пистолет.

— Совсем офигели! — заорал Дедов. — Эй, камарад! Завязывай! Арэт!

Все мигом протрезвели и повскакивали с земли.

— Он его сейчас шлепнет, а мы свидетели! И пили вместе... — в ужасе произнес командир и вдруг решительно шагнул к лейтенанту. Но тот остановил его властным и нетерпеливым жестом.

— Дю кяльм! Спокойно! — сказал он.

Старик тоже закричал что-то и гневно замахал на нас руками.

— Ну, вольному воля, дураку рай! — выдохнул Дедов и перекрестился.

Командир вновь двинулся к лейтенанту, но было уже поздно. Старик успел еще что-то крикнуть напоследок, как партизан перед расстрелом, и грянул выстрел. Все вперили взоры в колдуна. Он стоял неподвижно в той же напряженной позе. Мускулы обозначились по всему его тощему телу. Неожиданно сопровождающий выстрелил еще раз. Мы подскочили словно марионетки. Я стоял за ним и видел, что ствол он направляет в грудь колдуна, а расстояние между ними было не более трех шагов. Колдун стоял, словно окаменев, уставив безумные немигающие глаза на стреляющего. "Патроны холостые!" — одновременно мелькнуло у всех в голове.

— Сильно! — сказал командир и, взяв из рук сопровождающего пистолет навел его на пустую бутылку. Выстрелил. Бутылка разлетелась вдребезги.

— Ну, дела! — очумело констатировал штурман. — Давай выпьем за его железное здоровье!

Старик, весь взмокший от напряжения, по-прежнему стоял, приглашая криками и жестами стрелять в себя.

— Он предлагает вам попробовать из вашего оружия, — перевел лейтенант.

— Отказать! — отрезал Дедов. — Расстрел отменяется!

— Хватит, повеселились, — добавил штурман, не отрывавший ошалелых глаз от колдуна.

Долгое время все сидели молча. Пуленепробиваемый колдун спокойно лег спать прямо у костра, а мы с любопытством рассматривали его тело. Ногу Дедов себе все-таки сломал — один раз после бани, а второй, когда пытался кататься на горных лыжах. После всего этого я окончательно утратил ответ на вопрос: что же это такое, африканское колдовство? Непознанная реальность со своими фатальными жертвами, в число которых попадают и сами колдуны — будь то черные маги, прорицатели или безобидные продавцы дождя? Лучше всех сказал об этом президент одной западноафриканской страны: "Это чисто африканское дело, так как оно не под силу ни одному компьютеру".

Буркина Фасо. Черное и белое

Я уже паковал чемоданы, чтобы ближайшим самолетом лететь в Алжир, как вдруг позвонили и сказали: пулей — к начальству. Через час я предстал перед полковником-кадровиком.

— Полетите вы не в Алжир, — сообщил он мне, — а в эту... — он заглянул в бумаги и по складам прочитал: — Бур-ки-на Фа-со.

Не услышав протестов с моей стороны, полковник повернулся к висевшей за его спиной политической карте мира и беспомощно пошарил по ней глазами.

— Где она находится, не знаю, — задумчиво констатировал он и, махнув рукой, добавил: — Да и знать не хочу! Где-то в Африке. Разберетесь.

На этом предотъездный инструктаж закончился. На полковничьей карте эта страна значилась под старым названием — Верхняя Вольта, поэтому он ее не нашел. Хотя она не такая уж маленькая — почти половина Франции по территории. И находится в Западной Африке. Из дополнительных источников я почерпнул, что проживают в ней около семи миллионов человек, представляющих несколько десятков народностей. Основные из них — моси и бобо. Ни о ком из них мне ранее слышать не приходилось, но поскольку официальный язык там — французский, надежда на взаимопонимание была. Название «Буркина Фасо» переводится с языков вышеупомянутых народностей как «Родина Достойных Людей». Естественно, мне не терпелось посмотреть на столь необычную страну.

Я летел переводчиком с маленькой группой технических специалистов, призванных научить буркинийцев обслуживать и ремонтировать военные грузовики. Знакомство с Достойными Людьми произошло уже в московском аэропорту «Шереметьево».

Обучающиеся в России буркинийцы летели домой на каникулы. Их набежала огромная толпа, и наша группа смотрелась среди них маленьким светлым пятнышком. Все они были хорошо знакомы между собой, и мы, стоявшие в числе первых на взвешивание багажа, быстро оказались последними.

Старший группы Петрович, озабоченный, вернулся с паспортного контроля. Неужели документы не в порядке?

— Пограничник спросил, куда я лечу, а я не могу выговорить, — пожаловался он мне.

— Уагадугу, — в десятый раз назвал я ему столицу страны.

— Ёгадугу, Ёгадугу, — радостно забормотал Петрович и побежал к турникету.

Уагадугу... Переводится как «Приходите, окажите честь».

Буркинийцы называют ее коротко: Уага. Аэропорт, как и во многих африканских столицах, небольшой, но аккуратный. В зале ожидания среди разодетой африканской толпы металась типично российская старушка с кошелками, казалось, занесенная сюда неведомым волшебством откуда-то из-под Рязани. Впрочем, бегущие за ней молодая белая женщина, черный парень и кофейный малыш прояснили это явление: молодая семья провожала бабушку.

Напротив выхода из аэропорта, на газоне, высилось огромное панно — «Буркина Фасо не продается». Воздух особенный, душистый. Наступил сезон дождей и африканская растительность благоухала пряными ароматами.

Нас поселили на окраине города в просторных благоустроенных квартирах. Правда Петровича, прожившего всю жизнь в Сибири, насторожило отсутствие в комнатах радиаторов отопления. Его подсознание никак не могло с этим смириться, хотя он, в общем-то, понимал, что приехал в Африку, — так он намерзся за предыдущие годы жизни. Работали мы на военной базе за городом. В здании управления нам выделили рабочий кабинет. Каждый день его мыли две немолодые африканки с тяжелыми золотыми браслетами не только на руках, но и на ногах. Как-то, зайдя в соседнюю комнату, я увидел на стене портрет какого-то темнокожего господина, лысого и с усами. Приглядевшись, понял, что это не кто иной, как Ленин. Маленькая надпись под портретом подтвердила мою догадку. До боли знакомый лик Владимира Ильича был сильно африканизирован, но именно таким буркинийский художник хотел видеть этого властителя дум. В другом кабинете я наткнулся еще на один его портрет, теперь уже скульптурный. На этот раз вождь мирового пролетариата выглядел совсем черным, поскольку был вырезан из эбенового дерева и до блеска отполирован. Вскоре, однако, оба портрета почему-то исчезли.

Работа наша шла вяло. Петрович был крайне недоволен слабой активностью буркинийцев. «Они слишком умны, чтобы вкалывать с утра до вечера, — с негодующей иронией говорил он. — Залезут под машину, одну гайку закрутят и спят там весь день в тенечке. Говорят, что берегут силы на случай внезапной войны, которая может начаться с минуты на минуту. А если они будут уставшими, то враг застанет их врасплох.» Африканцы, о которых он читал так много хорошего в советской прессе, глубоко разочаровали его. В местном гарнизонном ателье ему вот уже два месяца не могли сшить рабочий комбинезон, потому что изо дня в день портные были пьяны как сапожники. Такого разгильдяйства он не встречал даже в России. Петрович остерегался вслух увязывать это с цветом кожи, но про себя давно сделал такой вывод. Он летел в Африку убежденным интернационалистом, а покинуть ее готовился едва ли не законченным расистом. «Камарад! Камарад! — передразнивал он их. — Тамбовский волк тебе камарад!» В этом смысле у Петровича была в группе оппозиция в лице его заместителя. Последний добродушно и по-отечески относился к африканцам, прощал им их слабости, а с одним из местных сержантов подружился, и они стали просто не разлей вода.

Фамилия заместителя была Ковбаса, фамилия сержанта — Момбаса. Все остальное у них категорически не совпадало. Момбаса родился и вырос в Верхней Вольте, Ковбаса — в Нижнем Тагиле, один — в теплой Африке, другой — на холодном Урале.

Майор Ковбаса был весь разрисован татуировками, сержант Момбаса не мог позволить себе такого роскошного украшения — оно было бы неразличимо на его коже. Зато на щеках его красовались ритуальные шрамы, каких никогда не будет у Ковбасы.

При встрече приятели улыбались до ушей, от души хохотали и дружески обнимались, долго хлопая друг друга по спине и животу. Один говорил только на русском, с украинским акцентом, другой — на моси и на французском, тем не менее их беседы без переводчика могли тянуться часами. Это было удивительно. Они угощали друг друга пивом, обменивались подарками и визитами по случаю всех буркинийских и советских праздников, во время застолий оба с аппетитом закусывали водку салом с чесноком и сорговой кашей с листьями баобаба. Ковбаса не раз повторял нам, что более порядочного, отзывчивого и приятного в общении человека невозможно себе представить. Забегая вперед, скажу, что, когда Ковбаса уезжал домой, Момбаса плакал.

Вскоре к нам прибыл еще один переводчик — двадцатилетний студент, по имени Игорь, направленный в Буркина Фасо для прохождения языковой практики. Мы все приехали туда без спутниц, но он, в силу возраста или повышенного темперамента, особенно остро переживал отсутствие рядом женщины. Оставалось только смотреть по сторонам. А женщины в Буркина Фасо, как на грех, очень красивые. В соседнем с управлением здании работало телефонисткой очаровательное создание — буркинийка по имени Фатма. Во внешности девушки отдаленно присутствовало что-то арабское, но цвет ее восхитительной гладкой кожи был темный, матово поблескивающий. Имя выдавало мусульманское вероисповедание родителей. Ее точеная фигурка, обтянутая бледно-голубыми джинсами и легкой блузкой, гордая грациозная поступь притягивали к себе взгляды многих, а уж Игорь так впивался в нее глазами, что девушка невольно поеживалась. А когда Фатма приходила на работу в коротеньких шортах и в маечке, парень просто не мог работать. Естественно, молодая девушка не осталась равнодушной к столь горячим взорам, от которых на ней едва не дымилась одежда. В конце рабочего дня она обычно усаживалась на свой мопед, но с некоторых пор не торопилась отъехать, а ждала, пока мимо не проследует наша машина. Игорь таращился на нее из окна автомобиля, словно филин из дупла, а она провожала его пристальным взглядом своих чуть раскосых колдовских глаз. Ковбаса искренне завидовал Игорю и предлагал ему не упускать такого шанса. «Только никому не говори, что это я посоветовал», — неизменно добавлял он, ибо в загранкомандировке такие шалости не поощрялись. Но Игорь без того уже не владел собой и ни в чьих подталкиваниях не нуждался. Встретив однажды девушку около столовой, он поздоровался, но, к его изумлению, она не ответила и, опустив глаза, проследовала мимо. Игорь засеменил было за ней, растерянно спрашивая, куда она спешит, но буркинийка как-то странно, явно неодобрительно, взглянула на него и ускорила шаг. Ничего не поняв, пылкий волокита вернулся на рабочее место и долго, неподвижно сидел, уставясь в потолок. В комнату зашел знакомый капрал.

— Послушай, — обратился к нему Игорь. — Что здесь, в вашей стране, означает, если девушка демонстративно смотрит на парня?

— Это означает, что парень ей нравится, — сразу нашелся капрал и обнажил белые зубы в мечтательной улыбке.

— А тогда почему, — продолжал Игорь, — когда парень с ней заговаривает, она не отвечает, сверкает на него глазами и убегает?

— Скорее всего, она мусульманка, — предположил сообразительный капрал, — а у них не принято разговаривать с незнакомыми мужчинами. — Подумав, он добавил: — Особенно там, где ее все хорошо знают. Вот если с ней заговорить где-нибудь в центре города, где ее никто не знает, она наверняка ответит, и можно будет познакомиться.

Он помолчал, подозрительно косясь на Игоря, и не без злорадства предупредил:

— Если сильно настаивать, девушка может даже плюнуть в лицо.

«Вот это здорово!» — подумал Игорь. Неизвестно, каким был бы его следующий отчаянный демарш, но через пару дней Фатму перевели на работу в управление на должность машинистки. Теперь они трудились рядом, и девушка начала очень спокойно и даже приветливо общаться с Игорем при встречах. Мало того, поскольку он побаивался делать шаги к сближению, опасаясь плевка в лицо, Фатма сама начала приходить к нему в кабинет. Попросив карандаш или французский толковый словарь, она садилась напротив Игоря и, не спуская с него своих темно-карих миндалевидных глаз, рассказывала ему про свою непростую женскую долю.

— Братья позволяют мне выходить на улицу только с ними, — жаловалась она с легкой улыбкой, что придавало ее словам шутливый оттенок. — Родители не дают мне никакой свободы, и я постоянно сижу дома, прибираю комнаты, стираю белье. Совсем, как рабыня! — весело закончила она и рассмеялась. Смех у нее был мелодичный, завораживающий. Игорь был окончательно и безнадежно очарован. Точнее, раздавлен. Отныне он думал и говорил только о ней. Однажды в машине, по дороге домой, он сообщил:

— Сегодня она спросила меня: «Интересно, какие дети у нас получились бы»?

— Такие же ленивые, как и все здесь, — пробурчал Петрович.

— Она имела в виду цвет кожи и глаз, — обиженно уточнил Игорь.

Отношение черных африканцев к представителям белой расы может быть самым разным, так же, как и отношение белых к черным. Длительный период работорговли в Африке, о котором африканцы вспоминают до сих пор, безусловно, наложил неизгладимый отпечаток на их сознание. Затем последовало завоевание черной Африки европейцами и продолжительная — хотя не везде жаркая и кровопролитная — борьба с колонизаторами. В этом причины своеобразной всеафриканской солидарности. Главы государств этого континента упоминаются в африканских СМИ с непременным добавлением слова «брат». Если какие-то из этих стран находятся в состоянии войны друг с другом, то их руководителей называют «братья-враги». Но все-таки — братья. А белых многие, даже миролюбиво настроенные африканцы, считают существами из совершенно другого мира, не способными понять сути происходящих в Африке событий. Думаю, неслучайно Соединенные Штаты назначают своими послами в некоторые страны Африки чернокожих американцев. Нашему МИДу здесь приходилось сложнее, но он, видимо, тоже не хотел отставать, и во времена СССР в Того был направлен послом чиновник по фамилии Черный. Хотя бы так. Не знаю, как фамилия, а черный цвет кожи в тех краях воспринимается спокойнее, даже если абстрагироваться от всего остального. Какой-то исследователь обнаружил, что белые люди видят на зебре черные полосы, а негры считают, что полосы на ней белые. Надо сказать, что ни в Буркина Фасо, ни в соседнем Бенине я не ощущал на себе расовой неприязни. И даже напротив. Если не говорить о профессиональных попрошайках, которые при виде белого человека впадают в неописуемый восторг и ажиотаж, местные жители в подавляющем большинстве отзывчивы, миролюбивы и очень любят простой душевный контакт, любят его без чаевых и подарков. Они могут оставить свой прилавок или лоток, чтобы пойти с тобой на соседнюю улицу и показать то, что ты ищешь, после чего наотрез отказываются от вознаграждения. Но все же, на случай неожиданной заварухи в стране, я держал дома баночку сапожного крема, чтобы она помогла мне добежать хотя бы до посольства. Потому что была у меня и другая встреча.

Как-то вечером я сидел за кружкой пива в маленьком баре на окраине Уагадугу. Посетителей не было, но вдруг ко мне за столик без приглашения подсел не очень молодой и не очень трезвый африканец. Испепеляя меня неприязненным взором, он начал говорить. Он сообщил, что белые люди обречены. У них нет души, и они погубят себя своими научно-техническими открытиями. И тогда наступит век черных. А черные знают, как нужно жить. Они — дети Природы, их оберегают настоящие боги. Мысли африканцев чисты и мудры, а все проявления естественны и правильны. Они едят, пьют, любят, танцуют, иногда даже дерутся, но в этом и есть мудрость жизни. А белые только думают, думают и отправятся прямиком в ад, потому что их не защищают истинные боги. Мой пьяный визави говорил и говорил, все более распаляемый моим молчанием. Похоже, вид белой кожи вызывал в нем нервическое отвращение, потому что он сравнил ее с брюхом лягушки или крокодила, противопоставив красивой коже настоящих африканцев. «Чем ягода чернее, тем она вкуснее», — так говорят его единомышленники. Что интересно, мне, типичному представителю белой расы, тоже нравится цвет их кожи, я часто любуюсь африканцами и нередко вижу в них поразительное сходство с хорошо знакомыми мне соотечественниками и даже родственниками. И я прекрасно понимаю белых девушек, искренне и на всю жизнь влюбляющихся в черных мужчин. Проблема не в разном цвете кожи, а в разном образе мыслей! Человек должен гордиться своей расой. Таким его сотворила Природа или его боги. Помню, как один студент-буркиниец уезжал из Москвы домой и говорил, рассматривая себя в зеркало:

— Посветлел я тут у вас в России — дома девушки любить не будут.

Однажды наша группа в полном составе играла в волейбол с буркинийскими военными. Судил местный парень. Периодически объявляя счет, он называл нашу команду белыми, а буркинийскую — черными. Все шло спокойно, пока один из играющих буркинийцев не возмутился:

— Почему ты так говоришь: «Белые — черные, белые — черные»?

Он не пояснил сути своего протеста, но выглядел очень оскорбленным и обиженным. Судья-буркиниец широко улыбнулся в ответ и поправился:

— О’кей. Белые и коричневые.

Присутствовавшие с удовольствием посмеялись удачной шутке.

В одной из африканских стран белых называют меж собой «змея без задницы», видимо, считая формы их тел недостаточно выпуклыми и выразительными. В другой стране мне часто приходилось слышать слово «мэндэле», иногда в словосочетании «ндоки а мэндэле». Позднее я узнал, что «ндоки» означает «птица», «мэндэле» — «белая обезьяна», а все вместе переводится как «самолет». Ну что ж делать? Лично я не считаю нужным обижаться на то, что возникло сотни лет назад в результате долгой вражды и сохранилось до сих пор в отдельных, не очень умных головах. И вообще, я рассматриваю человечество как одну большую семью, где народы до сих пор дерутся между собой, как дерутся в любой семье малые дети, пока не подрастут и не поймут, что они — братья.

Однажды Фатма не пришла на работу, и Игорь узнал, что она уволилась и уехала в свой родной город Вахигуйа на северо-западе страны. То ли кому-то не понравилось их крепнувшее день ото дня знакомство, то ли причины увольнения были более банальны, но Игорь сразу потерял аппетит и вообще смысл жизни.

Сезон дождей кончился. Воздух стал настолько горячим и сухим, что до боли трескались пятки и возникало противное ощущение сухости в носоглотке. До этого сибиряк Петрович никак не мог насытиться здешним солнцем. Постоянное тепло на улице его изумляло. И теперь ему казалось, что погожие летние денечки в Буркина Фасо вот-вот закончатся и ударят морозы. Хотя сейчас он вместе со всеми страдал от настоящей африканской жары. В Петровиче вдруг проявилась какая-то южная кровь: он так сильно загорел, что на расстоянии, в местной рабочей одежде, я начал принимать его за буркинийца. Так что его критическое отношение к чернокожим можно было принимать за братское: сам такой же.

Ближе к Новому году в Буркина Фасо наступила зима. Ударили холода до +15 градусов, а иногда и ниже. Местные жители ехали по утрам на своих мопедах, одетые в теплые зимние куртки, а кто-то и в меховые шапки-ушанки. Почти у каждого изо рта торчал, наподобие сигары, короткий кусок тростника, которым буркинийцы доводят до идеальной белизны свои зубы.

Уагадугу был окутан белесой дымкой — жители топили дровами свои домашние очаги. К обеду становилось теплее, и задымление рассеивалось. Какое-то время дул харматтан, несший из пустыни Сахары мельчайшую пыль, от которой першило в горле и резало глаза. На исходе сухого сезона Игорь уговорил Петровича съездить в Вахигуйа для осмотра имеющейся там нашей техники, хотя его лично интересовала только ненаглядная Фатма. Местное начальство охотно поддержало идею насчет техники. Игорь узнал у кого-то адрес девушки и с нетерпением ждал отъезда. Ранним прохладным утром мы двинулись в путь. В городе Яко зашли в маленький магазинчик, чтобы купить продукты.

— Ву зэт рюс? — равнодушно спросил кассир, подсчитывая стоимость наших покупок.

Вопрос «Вы русские?», при всей своей незатейливости, сильно меня озадачил.

— С чего вы взяли? — спросил я, в свою очередь.

Кассир, выбивая чек, меланхолично кивнул на несколько бутылок водки, стоявших в корзине. «И здесь нас знают!» — изумился я.

Последний отрезок пути оказался самым утомительным. Заехав в одну из придорожных харчевен, мы попросили хозяина сделать из купленного заранее барашка шашлык (там он называется французским словом «брошет»), а сами сели за стол во дворе под деревом и принялись жадно поглощать холодное пиво.

В начале путешествия Петрович угостил меня специально подсоленной водой, которая, по его словам, должна была надолго утолить жажду. После его угощения я пил, пил и никак не мог напиться. За пивом мы делились путевыми впечатлениями, не скупясь на специфическую русскую лексику. Следует заметить, что наши соотечественники любят поматериться за границей, находя в этом особую прелесть, когда никто вокруг не понимает русский язык, тем более такой.

Во вдохновенных монологах Петровича печатными получались только предлоги. Неожиданно из полутемной глубины террасы во дворик шагнула белая женщина. Она была молода и весьма миловидна. Самое удивительное, она говорила по-русски, причем без акцента. Ну можно ли было такое себе представить в Буркина Фасо, да еще в такой глубинке, посреди безлюдной саванны? Неизвестная оказалась соотечественницей и одновременно гражданкой Кот-д’Ивуара — Берега Слоновой Кости, по-старому. Своеобразие нашей лексики ее ничуть не смутило, и она сразу же с приветливой улыбкой устремилась к нашему столику. Поздоровавшись, подсела рядом и рассказала о себе. Выяснилось, что жила она в столице Киргизии (тогда городе Фрунзе), потом познакомилась с будущим мужем в ресторане, стали регулярно встречаться и в конце концов полюбили друг друга. Потом расписались и уехали в Кот-д’Ивуар. Сначала она опасалась, что муж — многоженец, и уже приготовилась устроить остальным женам такую жизнь, что те сами подадут на коллективный развод. Но соперниц не оказалось. Однако возникли проблемы другого рода. Отсутствие центрального отопления в тропической Африке пережить можно, а вот отсутствие водопровода и канализации — сложнее. Электрический свет, правда, был, но то, что он освещал, вовсе не радовало. Может быть, поэтому в доме и не оказалось других жен? Хотела уехать домой, но не нашла денег. Таких, как она, там не так уж мало. Белая жена в тех местах — это престижно, но не всем африканцам по карману. Кому-то из россиянок приходится идти в проститутки (чаще это те, кто возвращается к прежней профессии), а кто-то становится бизнесвумен. Нашей повезло — муж постепенно пошел в гору. Сейчас все в порядке. В настоящий момент она едет из Мали в Кот-д’Ивуар, где проживает с мужем и двумя дочерьми. Почему такой маршрут, не объяснила, но жизнью, похоже, довольна. Подошли две очаровательные дочки семи и десяти лет — с кожей цвета кофе с молоком и с чисто российской манерой держаться. На прощанье женщина попросила у нас сигарету и немного денег, вернуть которые обещала при ближайшей же встрече. Сумма требовалась небольшая, и мы скинулись землячке на дорогу. Ее машина, стоявшая у дороги, была не новая и не дорогая.

В Вахигуйа мы заехали в местный автомобильный парк. Петрович с Ковбасой принялись за осмотр грузовиков, а Игорь прыгнул в машину и помчался искать, «где эта улица, где этот дом». Я сопровождал его для подстраховки и по дороге пытался представить, как Игорь привезет в Россию жену-негритянку, какую реакцию это вызовет у его родственников, особенно пожилых, как будут обсуждать это событие его знакомые. Потом нарисовал в воображении встречу родителей. Что ни говори, а такое не часто увидишь. Не привыкли мы еще к этому. Трудно сказать, повезло ему или нет, но, подъехав по указанному адресу, он сразу увидел Фатму. Походкой богини она шла по улице, неся в руке корзину, полную овощей и фруктов. На этот раз на ней было обычное платье, в каких ходит большинство молодых буркиниек, стройные ноги были обуты в кроссовки. Ее сопровождал молодой высокий африканец в джинсах и в майке. Он тоже держал в руке корзину с продуктами. Остановив машину, Игорь вышел и вежливо представился молодому человеку, объяснив, что не так давно работал с Фатмой в Уагадугу, и вот теперь, находясь здесь в командировке, случайно увидел ее на улице. Чему несказанно рад. Парень протянул руку и поздоровался, без улыбки, настороженно поглядывая на приезжего. Фатма, в первый момент слегка растерявшаяся, просияла и представила своего спутника, оказавшегося ее братом. Однако не успел Игорь обрадоваться, как она сообщила ему, что скоро выходит замуж, что уже состоялась помолвка или что-то в этом роде. Больше говорить было не о чем. Попрощавшись, Фатма и ее брат скрылись за калиткой дома.

— Вот и вся любовь, — произнес Игорь...

В дружной семье будь повнимательней

Почти у каждого бенинца есть какой-нибудь родственник, пусть и не самый близкий, но который служит в городе на хорошей, как у нас говорят, «хлебной» должности. Он обязательно, из последних сил будет помогать своей бесчисленной малоимущей родне — таковы традиции. Иначе ему не позавидуешь: мертвые предки поднимутся из могил и устроят ему такое, что он сразу образумится, а если не образумится, они быстренько переселят его к себе и уж там-то разберутся с ним по всей строгости и справедливости.

Все это мне рассказывал сержант бенинской армии, невысокого роста человек лет тридцати пяти. Тело у него было худощавое и сильное, а лицо — грустное и задумчивое. Звали его Люсьен. За разговором он очень много курил и, когда я посоветовал ему беречь здоровье, он с серьезным и спокойным видом спросил:

— Зачем?

— Чтобы пожить подольше, — нашелся я.

— Зачем? — задал он все тот же вопрос.

— Не нужно подолгу задерживаться на этом свете. У меня много детей — им надо освобождать место на земле.

— Большие у тебя дети? — поинтересовался я.

Сержант тепло улыбнулся при мысли о детях:

— Разные. Старшему шестнадцать. Младшей дочке два года. А всего их у меня..., он задумался на секунду, — ...их у меня девять.

— Трудно, наверное, с ними?

— Трудно деньги для них зарабатывать. А так с ними хорошо. Я люблю дома бывать.

Побывал у него дома и я. В то время я работал в Бенине переводчиком. И регулярно покупал у Люсьена парную свинину. Он держал маленькое свиноводческое хозяйство, дававшее ему неплохой доход. Жил он на окраине печально знаменитого города Уида, в прошлом — центра работорговли в Западной Африке, на берегу Атлантического океана среди кокосовых пальм и манговых деревьев. На русских картах пишут Вида или даже Видах, но, по-моему, напрасно, а раньше европейцы, африканцы и американцы называли это место Невольничьим берегом. Одноэтажный каменный дом под тростниковой крышей, просторный двор, по которому снуют домочадцы, бродят куры, утята, низкорослые козы с выпуклыми светло-рыжими боками и короткими рожками. В тени под каменным забором спят несколько свиней черной масти. Молодые и пожилые женщины чистят песком закопченные кастрюли, возятся у сложенных во дворе каменных очагов, из которых клубится дым, стирают белье в больших пластиковых тазах и в таких же тазах купают своих упитанных гладкокожих младенцев. Купают они их очень часто и подолгу и так старательно трут при этом мылом, словно собираются отмыть добела.

Посреди двора растет большое манговое дерево с густой темно-зеленой кроной, усыпанное спелыми желтыми плодами. Под деревом в окружении многочисленной голопузой ребятни сидит седой старик в цветастых одеждах. Это отец Люсьена — самый старый член семьи. Он смотрит в небо и величественно молчит. Время от времени на землю падает плод манго. Дети с криками бросаются к нему и, отталкивая друг друга, пытаются завладеть им. Старик сердито ворчит, и дети послушно несут упавший фрукт ему. Иногда он его съедает сам, иногда прячет куда-то под одежды, чтобы потом поделить урожай между всеми членами семьи.

Разделывая свинью, Люсьен то и дело отдает на местном языке различные указания своим детям: что-нибудь принести, отнести или подержать, а когда кто-то из них ошибается, он кричит на французском: «Эмбесиль!», что означает «глупец». Особенно бестолковым или непослушным достаются звонкие подзатыльники.

Однажды, после очередной закупки мяса, Люсьен предложил нам отобедать. Стол был накрыт в небольшой чистенькой комнатке с побеленными стенами, со скромной деревянной мебелью, потемневшей от времени и влажного солоноватого бриза, постоянно веявшего с моря.

На обед подавали печеную козлятину — самое изысканное в Бенине мясо, очень нежное и сочное, принадлежавшее, видимо, одной из аппетитных карликовых козочек, фланировавших во дворе. Гарнир был представлен кусочками жареного иняма — огромного поленообразного картофеля. Мы извлекли из кейса бутылку водки. Хозяин не стал возражать и более того — принес из соседней комнаты несколько бутылок пива, словно всю жизнь следовал русской пословице «водка без пива — деньги на ветер». Отец Люсьена не пришел обедать. То ли он не любил мясо с картошкой и довольствовался падающими с дерева манго, то ли еще по какой причине. Вообще-то в странах, где издавна процветает межродовая кровная месть, кушает за столом первым самый старый член семьи. Он пробует поочередно все блюда, а родня терпеливо ждет и смотрит, что с ним будет. Если дедушка поел нормально, значит всем можно. Видимо, здесь обстановка была более спокойная, и мы не стали настаивать на присутствии старейшины рода.

Дети то и дело заглядывали в открытую дверь, шарили по столу глазами и глотали слюни. Они не были допущены к трапезе. Не потому, что для них не хватило бы еды, а чтобы они не мешали гостям общаться с хозяином. Именно с хозяином, потому что женщина, подававшая на стол и представленная как жена Люсьена, была проворна, улыбчива и бессловесна. Идеальная супруга! Только что я видел ее во дворе среди других женщин, неизвестно кем приходившихся Люсьену, Одета она была просто: длинная серая, изрядно вылинявшая юбка, майка в тон юбке, на голове черная косынка в мелкий горошек. Застолье было импровизированным, поэтому хозяева не стали переодеваться. Мы — тем более.

За столом жена только молча улыбалась и переводила свои темные дружелюбные глаза с одного гостя на другого. Стоило ей хоть на одно лишнее мгновение задержать свой взгляд на ком-то из нас, Люсьен тут же косил на нее бдительным глазом, и женщина вмиг окаменевала, уставив свой взор в стол. Какое-то время она походила на кролика с удаленным мозжечком, однако быстро приходила в себя и начинала опять как ни в чем не бывало с любопытством стрелять глазками. И все повторялось вновь. Женщина — она и в Африке женщина.

Вообще, у Люсьена сложилась непростая ситуация с женами. Я насчитал их как минимум пять, и это всего за два года общения с ним. Дома я видел одну, на работу к нему приходила другая, на прием в посольство он приводил третью, а в командировку ехал с четвертой. Представляя мне очередную супругу, Люсьен, как бы извиняясь, неизменно добавлял: «У нас полигамия...» Он очень любил это слово, и еще больше — сам процесс многобрачия. В итоге я окончательно запутался в его женах и даже несколько раз говорил его старшим дочерям «мадам» вместо «мадемуазель».

Размышляя о консерватизме и крутом нраве российских жен, я спросил однажды Люсьена, не опасны ли подобные амурные лихачества для него лично, другими словами, как его многочисленные спутницы жизни реагируют друг на друга, и не отражается ли это тем или иным образом на нем?

Начал Люсьен со своей излюбленной фразы:

— У нас ведь полигамия...

— И никаких проблем с женами? — не сдержал зависти я.

— Есть, конечно, проблемы... — Люсьен несколько замялся и почесал затылок. — Нужно, чтобы все было по обычаям, по традициям...

— То есть?

— Ты должен содержать своих жен, — сказал Люсьен решительно.

Это он знал точно. Он пояснил также, что, если жена вдруг начнет где-то зарабатывать деньги, то она уже не делится ими с мужем, даже тогда, когда ее доходы превышают доходы мужа. Этот бенинский обычай очень пришелся по душе российским женам, несмотря на их огромные различия с африканками в воспитании, психологии и национальных традициях.

— Ты не должен обманывать своих жен, — продолжал Люсьен уже менее уверенно. — Если ты берешь себе еще одну жену, ты обязан сообщить об этом остальным женам.

— А если она им не понравится?

Люсьен вздохнул. Похоже, мои вопросы не доставляли ему удовольствия, поскольку навевали неприятные мысли.

- Могут и поскандалить некоторые..., — честно признался он, поскребывая ногтем свою курчавую макушку. — Стараешься убедить их, уговорить.

— А если ты будешь изменять своим женам и они узнают об этом? — задал я самый сложный вопрос, хотя звучал он при тамошних вольностях далеко не так весомо, как у нас, почти смешно.

— Как это? — не понял Люсьен.

- Ну, если ты заведешь отношения с посторонней женщиной?

— Хе-хе-хе, — глуповато засмеялся Люсьен и замотал головой. — Нельзя!

— А что будет?

— Нельзя! Хе-хе-хе..., — продолжал смеяться Люсьен.

— Ну что они тебе сделают? — пытал я.

— Что угодно сделают, — посерьезнев, ответил он и уже совсем грустно добавил: — Могут и отравить... С ними надо повнимательнее...

«Вот те на! — подумал я. — Все-таки наши женщины лучше, гуманнее! Ну — по физиономии. Ну, в крайнем случае, при старом режиме — в партком. И все!» Тут я вспомнил еще одну интересную встречу с женщиной, которая яркой кометой пронеслась через судьбу нашего Люсьена и наверняка оставила в его сознании глубокий след. В моем, по крайней мере, оставила.

Впервые я увидел ее в военном лагере Гезо в Котону. Она была в форме сержанта бенинской армии и приехала в расположение на роскошном японском мотоцикле. Ее красивое изящное лицо показалось мне в первую секунду на удивление морщинистым, но оказалось, что это необычайно тонкий рисунок, состоявший из искусно нанесенных на кожу шрамов в виде частых нитевидных линий, непрерывно тянущихся со лба и до подбородка. В ее стройной фигуре поражало необычное сочетание женственности, силы и чего-то хищного. Большие, темные, чуть раскосые глаза светились весельем и бесстрашием. «Черная пантера» — такова была первая ассоциация, пришедшая мне в голову — наиболее точная, хотя и не самая оригинальная. Рядом с такой женщиной становишься особенно ярым противником сегрегации. Когда при знакомстве очаровательное создание пожало мою руку, лишь врожденная выдержка и мужская гордость помогли мне сдержать крик боли: это были стальные тиски в виде изящной женской ручки с тонкими пальчиками. Увидев, как страдальчески скривилась моя физиономия, девушка удовлетворенно ухмыльнулась, а я потом три дня держал кружку с пивом в левой руке, хотя левшой не был.

Мне приходилось слышать о неустрашимых дагомейских амазонках, из которых, по утверждениям историков, в тех краях в далеком прошлом формировалась самая верная и самая боеспособная королевская гвардия, отличавшаяся, что примечательно, особой жестокостью. Враждовавшие с дагомейцами соседние племена, привыкшие согласно своему обычаю, кастрировать пленников, оказывались в тупике, когда в плен к ним попадали такие вот «воины». Честно говоря, я не очень всему этому верил, пока не познакомился с амазонкой в современном, так сказать, исполнении. «Эта в объятиях задушит и не заметит», — думал я, глядя на ее ладную фигуру и красивые руки с серебряными браслетами на узких запястьях.

Я был порядком удивлен, когда Люсьен завалился однажды ко мне домой в сопровождении этой экзотической дамы. Представил он ее, разумеется, как свою жену, но еще больше меня удивило поведение Люсьсна. Многодетного многоженца нельзя было узнать. На этот раз он впервые не упомянул о полигамии, а сообщил лишь, что жену его зовут Дебора. Люсьен посматривал на свою амазонку так, как смотрит преданная собака на грозного и щедрого хозяина, хотя и пытался изо всех сил скрыть это. Она была восхитительна в длинном розовом платье, хорошо облегавшем ее фигуру.

Держалась Дебора раскованно, как настоящая светская дама, весело шутила, в том числе и над Люсьеном, намекая на то, что его финансовые возможности не всегда поспевают за любовными чувствами. В ответ Люсьен лишь добродушно улыбался и, наверное, краснел, чего нельзя было увидеть из-за темного цвета кожи. При всем при том было ясно, что он очень гордится этой своей женой. Другую он вряд ли привел бы в гости к иностранцам. Хорошо, когда есть выбор.

Выяснилось, что Дебора какое-то время училась во Франции, что в ее жилах течет кровь дагомейских королей, что она занимается едва ли не всеми видами спорта, кроме зимних, и особенно любит карате. Также как и моя жена, Дебора немного изъяснялась по-английски, и вскоре между ними завязался несмолкаемый разговор о тряпках. Я не знаю, кто из них хуже владел английским, со стороны могло показаться, что встретились землячки и что болтают они не просто на одном языке, но и на одном диалекте. Были моменты, когда они говорили одновременно.

Люсьен расслабился и допустил оплошность. Он взял мясо с тарелки рукой, как это принято у них. Мы были с ним в близких приятельских отношениях и часто делали так во время совместных обедов, но сейчас, с точки зрения Деборы, случай был совсем другой. Она сверкнула на него глазами и со змеиной улыбкой произнесла что-то на местном языке. Люсьен на минуту перестал жевать, продолжая держать кусок во рту.

Вечер прошел незаметно. Выйдя проводить гостей, я увидел, что у Люсьена новый автомобиль — белый «Пежо». Правда, чтобы он завелся, его пришлось толкать, и это тоже очень не понравилось Деборе. Она бросала на смущенного Люсьена испепеляющие взоры. Занималась она с ним в ту ночь любовью или карате, я не знаю, но на следующий день Люсьен выглядел грустным и утомленным.

Несколько дней после этого визита он пребывал в задумчивости. Я никогда больше не видел его с Деборой. Ее же, веселую и самоуверенную, я встречал не раз в лагере и в городе, всегда с осторожностью протягивая ей руку для пожатия. Возможно, они разошлись или развелись. Люсьен, конечно, крепкий парень, но эту мог и не потянуть.

Однако, чем хороша пресловутая и столь дорогая сердцу Люсьена полигамия, так это тем, что настоящую африканскую семью одним разводом не разрушишь. И двумя не разрушишь. И наверное, это хорошо.

Огромным достоинством Люсьена, этого закоренелого и неисправимого полигамиста, было то, что за своими женами он не забывал детей и, несмотря на внешнюю суровость, нежно любил их. Видно было, что они растут у него счастливыми. Дети Люсьена любили наши подарки: книжки, авторучки, фломастеры, значки. Правда, больше они радовались конфетам, которые, к сожалению, редко оказывались в наших карманах. Когда мы заходили к ним во двор и поблизости не оказывалось отца, детвора немедленно окружала нас плотным верещащим кольцом. При появлении Люсьена они столь же стремительно бросались врассыпную. Папа не любит, когда дети попрошайничают и, тем более, когда донимают гостей и клиентов. Хотя против книжек Люсьен ничего не имеет. К учебе в его семье относятся с большим уважением.

Он сам учился и хорошо понимает, что без образования сейчас не прожить. Все дети ходят в школу, и некоторые проявляют неплохие способности. По вечерам, когда темно, дети стоят под уличными фонарями и учат уроки, потому что электричество в Бенине дорогое. Кто-то из них наверняка пойдет учиться в военное училище, а может быть даже поступит в местный университет. А вот маленький Жюль обожает торговать на рынке. Учеба меньше увлекает его, и он всегда просит, чтобы родная тетка, торгующая на столичном рынке овощами и контрабандной косметикой, брала его с собой. Что ж, пусть ездит. Кому-то нужно и торговать. Хуже, если бы он попрошайничал на том же рынке. Детей, промышляющих этим занятием, масса. Держа в руках красные металлические баночки из-под томатной пасты, они бродят по центру столицы вблизи дорогих магазинов, посещаемых обеспеченными соотечественниками и иностранцами.

У дома Люсьена располагается большой огород, и кто-то из семьи всегда копается на грядках — выращивают маис, огурцы, помидоры, салат, сорго и прочие культуры для пропитания и на продажу. Работы ведутся круглый год, и один урожай снимают за другим. Зимы там нет, поэтому отдыхать некогда. Люсьен доволен своей семьей и уверенно смотрит в будущее.

— И что, твои дети не балуются и родителей не расстраивают? — ехидно поинтересовался я однажды.

— Бывает, но редко. У нас с этим строго, — многозначительно ответил Люсьен.

— Что ты имеешь в виду?

Люсьен внимательно взглянул на меня, помолчал, потом коротко ответил:

— Предков боятся.

Если бы я услышал это от российского школьника, то сразу бы понял, что речь идет о вполне живых родителях. Здесь имелось в виду другое. Мне часто приходилось слышать о культе умерших родственников, исповедуемом в этих краях, знаменитом и страшном Вуду, поэтому я не стал изумленно таращить на собеседника глаза и тем более ввязываться с ним в спор по этому темному вопросу.
— Мда-а, конечно...

Видимо, Люсьену понравилась столь разумная для белого человека реакция на подобные слова. Бенинцы привыкли, что непосвященные в африканские дела чужестранцы относятся к таким рассказам с большим недоверием.

— А что будет тому, кто не послушается? — полюбопытствовал я.

— Что будет... Заклятие наложат, а больше ничего не будет.

— Ну и что с ним произойдет? - жаждал я подробностей.

— Может и помереть, если не одумается, — ответил Люсьен, сурово взглянув на меня.

Он рассказал мне про своего деда, которого все боялись при жизни и еще больше боятся сейчас, когда он уже лет двадцать как в могиле. Люсьен рос подвижным и свободолюбивым мальчиком и не хотел слушаться сварливого и назойливого деда. И вот однажды вышедший из себя дедушка повел сорванца во двор, указал ему на бегавшего там цыпленка и сказал, что этого цыпленка тоже зовут Люсьен. Потом он прочитал над птенцом заклинание, приговаривая, что маленькая птичка по имени Люсьен будет расти за счет плоти и крови непослушного, несносного мальчишки Люсьена. Поначалу это не показалось мальчику убедительным, однако, наблюдая каждый день, как быстро растет цыпленок, превращаясь в крупную курицу, впечатлительный Люсьен вдруг начал чувствовать, что слабеет. Дедушка не разговаривал с ним, и выносить это молчание было особенно тяжело. А силы мальчика и в самом деле уходили, перетекая в растущую птицу. Ему стало страшно, он побежал к деду просить прощения, и тот снял заклятие. Несмотря на данную ему силу, дед, однако, не был деспотом. Он любил, защищал и всячески оберегал от несчастий всех членов семьи, даже тех, кто еще не родился. Он всегда участвовал в принятии родов. Дедушка обкладывал роженицу со всех сторон амулетами, а на груди и руках растягивал крест-на-крест освященные веревочки, призванные связать жизнь рождающегося ребенка с жизнью матери и со вселенской Жизнью.

Я знал, что один из старших братьев Люсьена учился в России в военном училище и привез оттуда белую жену. Звали ее Катьа. Сначала они жили в городе, но потом, когда стал назревать вооруженный конфликт с соседним государством, брата отправили на границу, а жену он перевез в деревню под присмотр родственников. И она стала жить в их хижине. Потом ей что-то не понравилось, и Катьа переселилась во двор под навес. Она завесила свою кровать противомоскитной сеткой и валялась с утра до вечера, читая одну и ту же русскую книжку без картинок. Когда она выходила из-под навеса, то обычно спрашивала, где можно поблизости найти телефон. Ела она отдельно, в основном, вареную кукурузу, никогда не смеялась и ни с кем не разговаривала. А когда ее просили настрелять из рогатки летучих мышей к обеду, она всегда отказывалась. Дедушке и многим женщинам она очень не нравилась. Однако далеко не все разделяли эту антипатию к Катье. Днем она ходила в купальном костюме, а вечером надевала халат. Она была очень красивая, с длинными светлыми волосами, и жители деревни, в основном мужчины, забросив сезонно-полевые работы, сбегались поглазеть на нее. Приходили даже из соседних деревень.

Был у них в деревне один нехороший родственник, который начал говорить Катье, что скоро начнется большая война с соседней страной, погибнет человек пятьдесят, а может и все сто. Возможно, что и муж ее не вернется с войны. И тогда она должна будет, по традиции, выйти замуж за старшего неженатого брата, и что он как раз тот самый брат и есть. Потом с такими же россказнями приходили и другие родственники, причем некоторые из них по ветхости возраста никак не тянули на братьев. Дедушке все это очень не понравилось, и он разогнал ухажеров. А потом вернулся брат и забрал жену в город. Больше он в деревне не появлялся, потому что боялся дедушку.

— А где они сейчас живут? — спросил я.

— Потом Катьа уехала обратно в Россию, а брат женился на местной. Потом еще на одной, и теперь у него две жены. У нас ведь полигамия, — по обыкновению пояснил Люсьен.

Другой его брат стал слугой фетиша. Он танцует на религиозных праздниках. Брат всегда был не такой, как все, несколько странный. Говорят, что это фетиш не дает ему покоя. Поэтому-то его и приняли в специальную школу. Там обучают религиозным танцам, заклинаниям, которые читают на священном обрядовом языке. Это древний язык племени фон. Он почти не понятен нынешнему поколению, но очень почитается. По истечении «трех лун» брат сдал экзамен главному жрецу, тот нанес ему на тело татуировку — знак фетиша и дал ему новое имя. После этого брат вернулся в семью и живет сейчас в деревне обычной жизнью, но во время праздников он танцует и священнодействует вместе с остальными слугами фетиша.

— А дочки твои чем занимаются? — спросил я.

— Помогают по хозяйству. Пока они замуж не выйдут, их нельзя отпускать далеко от дома, — ответил Люсьен.

Я не стал уточнять, почему, но мне вспомнился один интересный случай, произошедший, правда, в соседней стране Буркина Фасо, в пригороде столицы Уагадугу. Как-то вечером мы отправились с приятелем за пивом. Нужно было пересечь большой, с три футбольных поля, неосвещенный пустырь. По дороге догнали компанию девочек-подростков и спросили у них, где здесь ближайшая лавка. Вместо ответа девочки с веселыми криками облепили нас со всех сторон, схватив за руки и обняв за плечи, и с озорным смехом повели по дороге. Похоже, им было страшно интересно прикоснуться к человеку другой расы, и они наперебой делились впечатлениями, взвизгивая от восторга. Это были обычные школьницы лет четырнадцати, чистые и непосредственные в своих проявлениях, но я с тех пор стал лучше понимать, что означает известное выражение «африканская страсть». Когда из темноты показались жилые дома, девочки отпустили нас и продолжали путь на почтительном расстоянии и уже молча. Видно было, что за нравственностью в местных семьях следят строго.

Говорят, что в Африке дети сильнее привязаны к родителям, чем, скажем, в Европе. Может быть, это происходит оттого, что первые месяцы после рождения матери носят их у себя за спиной, и телесный контакт длится дольше? Что интересно, я ни разу не видел, чтобы ребенок, висящий в тряпке на спине матери, плакал. Обычно он крепко спит, прижавшись головкой к материнскому телу, даже когда его мама мчится на мопеде, прыгая на кочках.

— Ты все-таки не торопись помирать, — говорю я Люсьсну. — Может, пригодишься еще своим детям.

Люсьен задумчиво улыбается и пожимает плечами:

— Не нам решать...

В погоне за синей рыбой

До приезда в Бенин я не любил ловить рыбу удочкой. Многие же из россиян, моих коллег, работавших в Бенине в самом разном качестве, ходили рыбачить на берег Атлантического океана. Удочки они делали из бамбука, в изобилии росшего на окраине города прямо у обочин дорог. Я без интереса внимал рассказам об их рыбацких подвигах, не осознавая пока, что оказался на берегу самого настоящего океана. Но очень скоро несколько событий напомнили мне об этом.

Выходные дни я обычно проводил на пляже, поигрывая в волейбол, бессмысленно плескаясь в воде и загорая, а точнее, неосмотрительно подставляя себя под палящее экваториальное солнце. Сосед-строитель Витя Кодяков, до командировки мурманский моряк, жить не мог без моря. Он рвался на простор и заплывал очень далеко от берега. Его рыжая отчаянная голова обычно мелькала в волнах где-то у линии горизонта.

Однажды, вылезши из воды, он обнаружил, что неведомое морское существо откусило от его резинового ласта солидный кусок. Кодяков ужасно расстроился: дело в том, что ласты он взял у приятеля, а в местных магазинах они стоили страшно дорого.

— И не заметил как! — сокрушался он, рассматривая ущербный ласт со следами зубов на нем, словно смог бы помешать этому, если бы заметил.

— Понятное дело, — сочувствовали ему коллеги. — Вот если бы это была нога...
— Лучше уж буду рыбачить, -вздохнул Виктор.

Неподалеку от нашего дома, на песчаном берегу, где бегали стайки быстроногих крабов, местные жители всей деревней ловили рыбу. На пирогах они вывозили в море огромную сеть, растягивали ее в воде параллельно берегу так, что противоположные концы оказывались минимум на полкилометра друг от друга. Верхняя кромка невода держалась на поверхности благодаря привязанным к ней пенопластовым поплавкам, а нижняя была снабжена грузилами. Концы этого океанского бредешка выводились на берег, и вся община - мужчины, женщины и дети — ухватившись за них, начинали тянуть сеть из воды. Продолжалось это несколько часов. Рыбаки дружно кричали что-то, иногда ругались. Края сети постепенно сближались, и вся она медленно ползла на берег. Плененной рыбе оставалось все меньше и меньше места, она выпрыгивала из воды, перелетая иногда через качавшиеся на поверхности поплавки. Когда сеть входила в полосу прибоя, несколько молодых рыбаков бросались в воду и, барахтаясь меж высоких волн, поддерживали руками верхнюю кромку невода, чтобы он не запутался и не перекрутился. И вот отяжелевшая сеть, наполненная бьющейся рыбой, выползала на песчаный берег. Вода пенилась под ударами рыбьих тел всевозможных форм и оттенков, больших и малых, толстых, плоских и змееобразных. Вокруг с криками суетились рыбаки, поддерживая края сети руками, чтобы избежать потерь в последний момент лова. Еще несколько усилий под дружные крики — и живая, сверкающая на солнце куча оказывалась на безопасном от воды расстоянии. Теперь можно спокойно рассмотреть добычу.

Чего здесь только нет! И полутораметровая рыба-капитан с хищным профилем и с глазами, покрытыми, словно пластиком, толстым слоем прозрачной пленки, и акула-молот, и круглобокие торпедообразные тунцы, и пара небольших акулят, и огромное количество неизвестных мне рыб — темных и светлых, пятнистых и полосатых.

Наблюдая однажды за ловлей, я увидел, как молодой рыбак с радостным криком извлек из сети красивую синюю рыбу с бирюзовыми разводами по бокам. Он гордо поднял ее над головой, и соплеменники бросились к нему, ликующе вопя и толкая друг друга. Всем хотелось прикоснуться к диковинному трофею. Они словно забыли об остальной добыче, лежавшей на берегу.

Седой старик бережно принял рыбу из рук парня. Ничем особенным, - кроме редкой расцветки, она не выделялась среди себе подобных. По крайней мере издалека. Менее полуметра длиной, обычной формы. Но вытащившие ее рыбаки буквально ошалели от радости. Сначала они галдели наперебой, потом затихли, завороженно поглядывая на нее, и лишь после этого принялись собирать улов.

Когда я подошел взглянуть на наделавшую такой переполох рыбу, старик повел себя, как браконьер при появлении рыбинспектора: он быстро спрятал ее под сетью и нетерпеливо посмотрел на меня. На просьбу показать мне рыбу он сердито мотнул головой. Я был заинтригован до предела. На предложение продать ее за хорошие деньги старик отвернулся и отошел прочь. Остальные рыбаки, пряча глаза, тоже не хотели со мной разговаривать. Мало того, у меня возникло глубокое убеждение, что, если я буду настаивать, ко мне примут меры физического воздействия, а то и вообще присовокупят к своему улову.

— Что это они? Видал? — спросил я отдыхавшего со мной Кодякова. — Священная она у них, что ли? Тотем?

— Не знаю, — зевнул разморенный солнцем Кодяков. — На той неделе у меня такая сорвалась на рыбалке. Тоже синяя была...

— Наверное, она счастье приносит, — размышлял я вслух.

— Это ты с синей птицей перепутал, — прокряхтел Кодяков, переворачиваясь на живот. — Я уж на берег ее вытащил... Ушла-таки, зараза...

— Вот поэтому тебе счастья и нет, — заключил я.

— Не иначе, — лениво промямлил Кодяков, откупоривая очередную банку с пивом.

Таинственная рыба не выходила у меня из головы. Возможно, потому, что в Африке у меня было много свободного времени и мало дел. Я непременно хотел найти ее и все про нее узнать. В один из дней я отправился с Кодяковым на рыбацкий берег, недалеко от порта Котону. К берегу подплывала длинная пирога, полностью, от носа до кормы, занятая шестиметровой тушей косатки. На ее лоснящейся черной спине, возвышающейся над бортом, рядом с широким серповидным плавником восседал гордый рыбак. Одной рукой он управлял подвешенным сбоку лодки мотором, а другой торжествующе махал своему многочисленному семейству, ожидавшему его на берегу в полном составе.

Неподалеку несколько мужчин и женщин возились в воде, вытаскивая на сушу большие плоские куски чего-то черного и гладкого. Приглядевшись, я понял, что это плавники какого-то китообразного. Будучи не в силах вытащить огромную тушу на берег, африканцы рубили ее в воде большими широкими ножами «куп-куп», выносили по кускам и складывали в кучу у воды. Тут же велась оживленная, крикливая торговля. Рыбу поменьше и повкуснее, предназначенную для состоятельных гурманов, женщины складывали в большие деревянные ящики, засыпали колотым льдом и накрывали толстыми тряпками.

Несмотря на фантастическое изобилие, синюю рыбу там встретить не удалось. И никто из рыбаков и торговок не понял, что, собственно, мы ищем. Не слыхали про такую рыбу и на рынке. Не обнаружили мы ее даже в огромном холодильнике для рыбопродуктов, где работали молодые африканцы в тулупах и зимних шапках. Возможно, необычная рыба являлась тотемом только той родовой общины, с которой мы тогда столкнулись?

— На рыбалку пошли, — постоянно твердил Кодяков. — Глядишь, и привалит тебе счастье-то.

Я наконец решился. Соседи по до дому возвращались с рыбалки с физиономиями, красными и довольными от солнца и неразбавленного джина. Преподаватель русского языка Саша Панов, пивший со мной по вечерам пиво, подарил мне пластиковую телескопическую удочку. Авиамеханик презентовал крючки и леску, научив привязывать первое ко второму согласно всем канонам рыболовной науки. Строитель Кодяков научил делать поплавки из натуральных бутылочных пробок, которые у нас не переводились. Рыбацкое дело Витя, похоже, изучил гораздо лучше строительного.

— Почти вся местная рыба жрет друг друга, — втолковывал он мне. —Насекомых ей предлагать бесполезно. Все равно, что тебе. Она хорошо идет на свежее мясо, но больше всего обожает креветку.

— А пива она при этом не просит? — поинтересовался я.

— Пиво будешь отдавать мне, — снизошел Кодяков.

Креветки продавались на местном рынке и стоили сравнительно недорого - втрое дешевле банальной говядины. Местные жители буквально черпали их круглыми корзинами в мелких лагунах, которыми изрезано бенинское побережье, а также в грязном устье реки Уэмэ, разделявшем город Котону на две половины.

Русист Саша Панов предлагал мне не мелочиться и ловить крупняк на спиннинг. Однако в Бенине, наряду с экономическими трудностями, были еще проблемы с блеснами. А каждая рыбалка Панова заканчивалась потерей блесны. То, что продавалось в магазинах и на рынке, его почему-то категорически не устраивало. Приходилось изготавливать их самостоятельно. Для хорошей блесны нужен хороший металл, и Панов пребывал в постоянном поиске материала.

Моя жена в целях дезинфекции питьевой воды привезла с собой в Африку несколько старинных фамильных ложек из серебра. Ужиная у нас, Панов любовался ими и вздыхал, что такие красивые, ценные предметы пропадают, можно сказать, зря. Не раз он пытался уговорить нас продать ему ложки, расписывая, какие восхитительные блесны из них получатся, при этом ручки обещал вернуть. Перенося людские слабости на морскую фауну, Панов, видимо, полагал, что чем благороднее металл, тем более крупная рыба на него клюнет. Приходилось прятать от него все блестящие предметы, чтобы он не изводил себя и других.

Накануне ловли среди рыбаков обычно царил легкий ажиотаж, которого я поначалу не понимал и считал неопасной формой массового помешательства. Говорили только о рыбалке, обменивались крючками, леской, выпрашивали друг у друга грузила, блесны и удилища. К вечеру расходились по домам готовить снасти. Позднее я прочувствовал это волнение в полном объеме. Я был просто не в состоянии уснуть в ночь перед рыбалкой. Хотелось идти к морю немедленно. Меня охватывало какое-то странное, необъяснимое возбуждение, которое испытывали, наверное, первобытные люди перед охотой. А ведь голодным, в отличие от них, я не был!

На рыбалку мы шли сначала вдоль выложенного красивым кирпичом непроницаемого забора, за которым стоял погруженный в темноту президентский дворец. Болтаться в ночное время вблизи него не рекомендовалось, ибо запуганная, нервная охрана стреляла без предупреждения и частенько попадала. Из парка, окружавшего французское посольство, доносился тревожный крик павлина.

Компания перешла широкую асфальтированную дорогу, перегороженную на ночь барьерами и металлическими пластинами с длинными шипами, способными проколоть шину колесного танка. Отсюда был виден угол президентского дворца с прилепленным к нему уродливым бетонным дотом. За дорогой начинался песок. До моря оставалось метров семьсот по прямой. Уже слышался шум прибоя.

Территория эта считалась запретной зоной и охранялась несколькими солдатами, обычно крепко спавшими в небольшом двухэтажном домике. В толстом бетоне его второго этажа во всех направлениях были прорезаны бойницы, служившие одновременно вентиляционными отверстиями. Подойдя к сторожке, мы постучали в обшитую металлом дверь, находившуюся почти на метровой высоте от песка.

Через минуту на пороге появился заспанный солдат с АКМом на плече. Поприветствовав его, мы вручили ему пачку российских журналов, которыми нас бесперебойно снабжало посольство. Поправив автомат, охранник принял подарок с тем безучастным видом, с каким лошади принимают овес, и вновь заперся в домике. Второй пограничник с автоматом перекрыл дорогу: растянувшись поперек нее, он крепко спал как убитый. Будить его мы не рискнули и тихо обошли тело по песку.

Мы взошли на мол, за которым простиралась акватория порта. Вода мерно поднималась и опускалась, словно дышала. Мол, представлял собой каменную гряду, сложенную из обломков скал и бетонных пирамидок. По другую его сторону волновался и шумел открытый океан. Рыбаки рассыпались по гряде мола. Я решил ни за кем не увязываться, будучи уверенным, что найду самое лучшее место.

Устроившись поудобнее у самой воды, я аккуратно и с удовольствием расположил на плоском камне банку с наживкой, нож, термос с кофе и сигареты. Было еще рано, около четырех утра. Стояла ночная тьма, но из порта уже выходили лодки с рыбаками. Это были длинные и узкие долбленки с кормой такой же острой, как и нос, поэтому мотор подвешивали сбоку на борт. На некоторых пирогах было два мотора — по одному с каждого борта.

Я почувствовал вдруг железную уверенность в удачной рыбалке, а главное в том, что поймаю ту самую синюю рыбу. Не успел я нанизать наживку, как за спиной послышался шорох. Обернувшись, увидел осторожно спускавшегося ко мне Кодякова. Он был мокрый с головы до ног. Присев рядом со мной на корточках, он попросил закурить.

— Ты что, в воду упал? — спросил я.

— Нет, волной окатило, — ответил он, прикуривая. — Хорошо еще не смыло. Вдобавок, какая-то сволочь так клюнула, что удочку из рук выдернула... Полная непруха. Сейчас пойду доставать.

Он, кряхтя, полез наверх и вскоре исчез за камнями. Я наколол на крючок кусок свиного сала и забросил удочку. Кусок я отрезал приличный в расчете на крупную добычу. Размениваться на мелочь не хотелось. К моему восторгу клюнуло сразу. Я дернул удочку, но она не поддавалась. Ну, думаю, вот она, настоящая добыча!

Поднатужившись как следует, выдернул из воды маленького бычка. Он забился так глубоко в камни, что я чуть было не сломал удилище. Здоровый кусок сала он умудрился заглотить лишь благодаря своей несоразмерно большой пасти. Бычок оказался скользким, и продержать его в руке я смог не более секунды. Рыбка упала на камень, а с него в воду. Раздосадованный, я вновь нанизал наживку на крючок и забросил его. Теперь уже не клевало.

Из темноты, как по волшебству, бесшумно появился африканец и стал раскладывать свои принадлежности в двух шагах от меня. На сотню метров от меня никого не было, но ему почему-то хотелось быть именно рядом со мной. Забросили удочки. Африканец терпеливо молчал. Через какое-то время у меня появилось желание сказать что-нибудь.

— У моего приятеля рыба только что утащила удочку, — сообщил я.

— Бывает, — спокойно ответил парень, глядя на поплавок. — В прошлом году рыба утащила одного бенинца, моего знакомого. У него была очень толстая леска, и он намотал ее на руку. Когда рыба рванула, он упал в воду и не смог освободить руку. Он выплыл на поверхность, кричал, пытался перегрызть леску, но не успел. Рыба потащила его за собой в океан. Его так и не нашли. Очень большая была рыба.

— А что за рыба?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Ее никто не видел...

Вскоре я перешел на другое место, но и там никто из морских обитателей не прельстился на мое угощение. Видимо, я задремал от вынужденной неподвижности, потому что, когда из воды вдруг прямо передо мной с шумом вынырнуло какое-то чудище, свалился с камня и ощутимо ударился седалищем о землю. В следующий момент я понял, что это здоровая, как чемодан, черепаха. Чем я привлек ее внимание, было непонятно. Впрочем, интерес ее ко мне быстро угас. Понаблюдав, как я, кряхтя и ругаясь, встаю на ноги, черепаха тихо хрюкнула и погрузилась в черную воду. Поубавив амбиции, я стал нанизывать на крючок кусочки поменьше и попостнее. Это было встречено с энтузиазмом со стороны мелкой морской живности, но то, что мне удалось вытащить, могло обрадовать разве что соседского кота Барсика. Я понял, что крупная рыба здесь весьма привередлива и к грубой тяжелой пище не привыкла.

С восхождением жаркого светила интенсивность клева снизилась. От предлагаемой мной жирной свинины, похоже, начало воротить даже вечно голодную мелочь. Пришлось выпросить у ребят несколько аппетитных креветок. Я и сам облизывался, нанизывая их на крючок, а уж мелочь набрасывалась на деликатес тучей и раздирала его в мгновенье ока. Крючок вдруг зацепился за что-то. Я несколько раз дернул удочкой.

— Сейчас крючок с поплавком на дне оставишь, — равнодушно предсказал ловивший рядом Кодяков.

— Что же делать? — спросил я.

— Лезть в воду и отцеплять.

Незадолго до этого он достал из воды свою удочку вместе с утащившим ее здоровенным окунем. При этом так радовался, словно это был не окунь, а горшок с золотом. Я снял майку и шорты и осторожно полез в воду.

— Вот сейчас тебя мурена и прихватит за одно место, — оживился Кодяков. Он не спускал с меня глаз и, похоже, приготовился к захватывающему зрелищу.

— А они здесь есть? — с тоской спросил я.

— Для тебя найдутся, — радостно заверил он.

Репутация у мурен была нехорошая: то ли они были ядовитые, то ли какая-то зараза была у них на зубах, одним словом, боялись мы их панически. К счастью, крючок зацепился неглубоко. Мне быстро удалось его высвободить и вернуться на берег невредимым. Кодяков был явно разочарован. Он хотел мне что-то сказать, но в этот момент у него клюнуло. После продолжительной и искусной борьбы он вытащил на камни большую, похожую на сома, рыбу. Крючок крепко застрял в ее широкой жесткой пасти.

— Дай-ка мне кусачки из сумки, — спокойно попросил Кодяков, придерживая рукой рыбу. Я положил удочку и начал рыться в его барахле.

— Не надо кусачек, — через секунду сказал он, извлекая из пасти рыбы половинку перекушенного ею стального крючка. — Этой палец в рот не клади, — добавил он, опасливо косясь на нее.

Но все же это была не синяя рыба. Постепенно я начал о ней забывать. Азарт брал свое. Снова клюнуло. Рыба оказалась сильной. Меня несколько удивило, что она не ходит по кругу, не рвется в океан, а держится в одном месте. «В камни ушла», — догадался я. Перебравшись на торчавшую из воды бетонную пирамидку, я принялся тянуть леску руками вертикально вверх. Я чувствовал, как рыба сопротивляется, и это еще больше распаляло меня. Леска начала потихоньку подаваться, и меня удивило, что процесс этот несколько затянулся. Леска пошла совсем легко, и на поверхности показался омерзительного вида шевелящийся темно-коричневый ком.

— Нет, это не синяя, — спокойно заметил Кодяков.

Коснувшись камня, ком вдруг развернулся широкой пятнистой лентой. Это была метровая мурена, похожая на широкий пестрый пояс со страшной змеиной головой. От неожиданности я соскользнул с камня и с головой погрузился в воду. Открыв в испуге глаза под водой, я видел, как мурена, извиваясь в лучах солнца, падающей лентой устремилась в глубину. Какое-то время после этого по телу моему бегали судороги, хотя никто меня не кусал. За то короткое мгновение, пока мурена была на берегу, мне все же удалось рассмотреть ее. До сих пор холодок пробегает по спине. Ее глаза, круглые и неподвижные, вселяли какой-то необъяснимый страх. Головой этот ближайший родственник угря напоминал миниатюрного плотоядного динозавра. Возможно, страх мой сидел в генах, доставшихся от очень далеких, еще хвостатых предков, удиравших когда-то на четырех конечностях от гигантских ящеров.

Продолжая внимательно следить за поведением поплавка, я начал замечать вокруг себя странное движение. Оглядевшись по сторонам, увидел несколько десятков черных крабов средней величины. Они осторожно, но решительно подступали ко мне со всех сторон, и число их росло. Наживка, лежавшая рядом со мной на камне, начала к тому времени издавать легкое зловоние, и, видимо, обманувшись моей неподвижностью, крабы приняли меня самого за богатую добычу. Их медленное, безостановочное наступление завораживало. В какой-то момент мне стало не по себе. Казалось, еще секунда — и они бросятся в атаку.

Я пошевелился. Крабы бесшумно и синхронно, как по команде, отступили и выжидающе замерли. Теперь все мое внимание было приковано не к поплавку, а к этим настойчивым тварям. Они буквально гипнотизировали меня. Нервы мои не выдержали, и я швырнул в них камнем. Крабы попрятались по расщелинам, как по окопам, продолжая внимательно наблюдать за мной. Переждав артналет, они вновь нестройными шеренгами двинулись на меня. Пришлось собрать свои причиндалы и оставить позицию без боя.

Недалеко от меня Панов ловил крупняк на спиннинг. Забрасывая блесну, он так неистово размахивал удилищем, словно отбивался от стаи собак. Если бы он случайно зацепил блесной кого-нибудь из стоящих рядом, то, наверное, забросил бы в море и его. Вскоре по берегу пронесся его победный крик. Уж не знаю, какой пробы была его нынешняя блесна, но похоже, на этот раз Панов подцепил ту рыбину, о которой мечтал. Он отчаянно трещал катушкой спиннинга, нервно дергал удочку и время от времени страстно матерился. Рыба металась метрах в пятидесяти от берега, сверкая боками на солнце. Похоже, это был бар, хотя могла быть и барракуда. Леска натянулась, как струна.

— Подтягивай! — орали вездесущие советчики. — Крути катушку!

— Трави! Отпускай! — надрывались другие.

Все сбежались к Панову, побросав свои удочки, и с двух сторон кричали ему в уши, как надо тащить. Видимо, не желая никого обижать, Панов то отпускал рыбу, то вновь подтягивал ее. В конце концов сторонники подтягивания начали одерживать верх над оппонентами, и Панов, держа в одной руке прыгающую удочку, второй начал медленно крутить катушку. Страсти накалились до предела, и болельщики едва не сцепились между собой. Когда рыбе оставалось до берега метров пятнадцать-двадцать, согнутая дугой удочка резко дернулась назад, а сам Панов уселся на острые камни. Леска беспомощно легла на воду. Панов испустил звериный рев. Боль, причиненная камнями, была ничто по сравнению с болью утраты. «Отпускать надо было!» — с досадой выкрикнул один из присутствовавших. Панов попытался огреть его удилищем, но не достал.

С тоской и обидой смотрел он на воду, словно надеясь, что рыба вернется. Хотя бы ради того, чтобы отдать блесну. Так смотрят вслед поезду, в котором навсегда уезжает любимая женщина. Поезд давно уже скрылся из виду, а бедный влюбленный все стоит, сжав губы, грустно смотрит вдаль и думает: «Почему я не смог удержать ее? Что я сделал не так?» На этом сходство с влюбленным заканчивалось. Панов, как настоящий лингвист, кратко, но выразительно выругался, намотал на катушку то, что осталось от лески, и побрел к своей машине.

Вдоль берега лагуны бегал туда и обратно немолодой африканец в просторных светлых штанах до колен и с тряпкой на седой голове. Время от времени он что-то кричал. Бегал он уже давно, не один час, и я подумал, что это сумасшедший, которые часто встречаются в этих жарких краях. Поэтому я обеспокоился, увидев, что этот странный старик во весь опор несется ко мне. Я напряженно соображал, что ему от меня надо. Сразу за мной начиналась вода, и бежать ни ему, ни мне было некуда. Оставалось лишь сидеть и быть готовым к любому развитию событий. Когда старик приблизился, я увидел, что в руках у него толстая леска, уходящая в воду. Подбежав ко мне, он начал совать мне в руки эту леску, крича, словно птица: «Тьен! Тьен!» По-французски это означало: «Держи!» От волнения я ответил по-русски: «Отвали» и подумал: «Точно, сумасшедший». Старик не стал меня уговаривать. Он принялся бегать вокруг большого камня и наматывать на него леску. Сделав несколько витков и бросив конец лески, он скрылся за камнями по другую сторону мыса.

Я вздохнул свободнее. Через минуту чокнутый старик высунулся из-за камней и, взволнованно размахивая руками, начал звать меня. Я сердито махнул на него рукой. Он вновь спрятался. Я увидел его лишь спустя четверть часа. Кряхтя и бормоча, он тащил за жабры ту самую синюю рыбу. Она была огромная, более метра длиной. Ее обессилевший хвост волочился по камням. Видно было, что рыба измотана многочасовой борьбой. Старик тоже едва держался на ногах. Он бросил рыбу на песок и сам упал рядом. Так они и лежали бок о бок — охотник и добыча. Вид у рыбака почему-то не был счастливым. Может быть, чувство радости не было свойственно ему в таких ситуациях. Или он слишком устал? Знаю только одно: не старик оказался сумасшедшим, а я оказался лопухом. Подошел Кодяков. Я спросил старика, что это за рыба? Но тот, то ли не понимал по-французски, то ли прикидывался. Он явно не держал обиды. Дружелюбно поглядывая на меня, он лопотал что-то на своем языке и указывал на рыбу. Наверное, говорил: «Ну что, дурачок, не захотел мне помочь? Упустил свое счастье? В другой раз будь умнее».

«Обязательно буду, — подумал я в ответ. — Извини, старик. Тот, кто делает великое дело, часто выглядит сумасшедшим. А помочь друг другу — это уже счастье». И вдруг мы увидели, что восхитительная, неземная чешуя рыбы начала быстро чернеть на воздухе. Вот почему мы нигде не смогли ее найти — ни на рынке, ни у рыбацкой пристани. Африканец взвалил трофей на спину и побрел по берегу лагуны.

— Вот так всегда, — задумчиво произнес Кодяков, глядя ему вслед, — гоняешься за синей рыбой, а получаешь черную. Обидно.

Крокодилы не дадут соврать

Крокодилы не дадут соврать

В столице Буркина-Фасо Уагадугу мы купили открытку, на которой сфотографирован мальчик, сидящий верхом на здоровенном крокодиле.

Эта фотография разом перевернула наши представления о кровожадном, коварном и к тому же не поддающемся дрессировке хищнике. Как же так? Что за фамильярное обращение со зловещим персонажем бесчисленных приключенческих романов, фильмов и сказок, где Крокодил Гена — либо счастливое исключение, либо он еще себя покажет в дальнейшем. Надпись на открытке гласила, что это так называемый Крокодилов пруд в деревне Сабу.

Вспомнили, что о нем же сообщалось в телепередаче «Клуб путешественников». Знакомые буркинийцы рассказывали нам удивительные вещи о «священных крокодилах». Реклама сделала свое дело: донельзя заинтригованные, мы едем разбираться с этими чудесами на месте.

По дороге делимся друг с другом сведениями об этой буркинииской достопримечательности.

Пруд является объектом культа для жителей деревни Сабу. Живущих в пруду крокодилов они считают священными хранителями своих судеб и с давних времен носят им пищу. По поверью считается, что если житель деревни однажды солжет, мудрые крокодилы сразу узнают об этом и будут ждать случая, чтобы съесть обманщика. Говорят, что в прежние времена местные жители предлагали заподозренному во лжи встать у воды. Если на него возвели напраслину, крокодилы не должны были его трогать. Но если же обвинение справедливо, то... подозреваемый предпочитал уклониться от испытания, после чего уходил из деревни навсегда.

Один из нашей группы на всякий случай привел описание крокодилов из какой-то старой, но умной книги. В его изложении это звучало примерно так: «Крокодил есть водный зверь. Хребет его аки гребень, хвост змиев, а голова василискова. И егда станет оный зверь человека ясти, буде плаката и рыдати, но ясти не перестанет».

Вооруженные этими познаниями, а также фотоаппаратами, мы приближаемся к цели нашего путешествия. По обеим сторонам хорошей асфальтированной дороги проплывают маленькие деревеньки, состоящие из расположенных группами круглых глиняных хижин с конусообразными тростниковыми крышами. Объединенные невысокой хрупкой стеной, тоже из глины, эти строения напоминают средневековые замки, выполненные в миниатюре. Такие домохозяйства называются «зака», и живут в них представители народа моей. Рядом, на невысоких шестах, стоят сплетенные из тростника амбары, по форме похожие на хижины, но уступающие им по размерам.

У дороги, в сухой желтой траве, пасутся длинноногие поджарые овцы, больше напоминающие безрогих антилоп, и низкорослые упитанные козы. Иногда можно увидеть верблюда, стоящего у обочины и надменно посматривающего на проносящиеся мимо автомобили. Здешние пальмы, выросшие на сухой почве саванны, смахивают на метелки, воткнутые ручкой в землю. Они очень редки, в отличие от мощных баобабов, торчащих повсюду. Издалека они похожи на борцов-крепышей с растопыренными толстыми руками. Но больше всего здесь деревьев карите — невысоких, с густыми пышными кронами.

Доехав до развилки, мы хотим уточнить направление. Обращаемся к стоящему у дороги молодому человеку в старых джинсах. Произнесенные на сносном французском языке слова «мар о крокодиль» (крокодилов пруд) вызывают на его безоблачном лице полное недоумение. Мы пугаемся, что заехали совсем не туда, если о крокодилах здесь слыхом не слыхивали. Однако выясняется, что и другие французские слова производят на парня такое же впечатление.

«Кокодрило», говорю я в отчаянии на испанском. Тот же эффект. «Кро-кедайл», — пытаюсь сказать на английском. «Крокодилла!» — кричит кто-то из группы на неизвестном языке. Молодой человек начинает смущаться собственной непонятливости. Руками» со скрюченными пальцами я пытаюсь изобразить крокодилову пасть. Это удается. Парень испуганно выкатывает на меня глаза, но тут его осеняет. Он счастливо смеется, кивает головой и многократно повторяет: «Кайман! Кайман!» Знаками он подтверждает правильность нашего курса, хотя я всегда полагал, что кайманы — это где-то в Южной Америке.

Через четверть часа мы на месте. Свернув с дороги и проехав метров двести меж деревьев и кустов, мы оказываемся у одноэтажного каменного строения. Неподалеку расположилась маленькая сувенирная лавка с яркой привлекательной вывеской. За ней просматривается пруд с мутной коричневой водой. Он имеет вытянутую форму и похож на широкий канал.

Группа мальчишек-африканцев с необычайно деловым видом окружает нас. «Вы желаете посмотреть на крокодилов?» — спрашивает один из них. Как выясняется, это местная администрация. Получив утвердительный ответ, они деловито справляются, сколько нас человек, сколькими фотоаппаратами мы будем пользоваться и сколько кур для приманки крокодилов мы возьмем. За все надо платить.

Чтобы прикинуть свои заведомо скромные возможности, просим показать прейскурант. Старший из мальчишек выносит из дома лист бумаги желто-коричневого цвета, весь в темных пятнах плесени и с зияющими дырами в местах сгибов. Документ похож на полуистлевший, обгрызанный мышами папирус, на каких бывает нанесено местонахождение сокровищ. На этом тоже что-то написано, но что именно, прочесть невозможно. Подросток успокаивает нас, что это не беда и что цены он нам и так скажет.

Узнав цены и рассчитавшись, мы «изменившимся лицом бежим к пруду». Становится ясно, что теперь крокодилы кормят жителей деревни, и причем довольно сытно. Что ж, долг платежом красен. Крокодилов не видно, зато по берегу, у самой воды, преспокойно разгуливают поросята и козлята. Это опять как-то не вяжется с нашими представлениями о коварных и прожорливых хищниках. Может быть, их тут два-три на весь пруд?

— Много здесь крокодилов? — спрашиваем мы у мальчика, несущего на веревке привязанную за ногу курицу.

— Сотни, — не моргнув глазом отвечает он.

Мальчик, похоже, соврал, ничуть не опасаясь мести со стороны крокодилов. Если бы их были сотни, то пруд можно было бы пересечь по их спинам.

И тут на противоположном берегу мы видим лежащих неподвижно трех крокодилов, которых поначалу приняли за бревна. Пасти их разинуты. Одни авторитетно утверждают, что это делается для чистки зубов, которую берут на себя птицы. Другие снисходительно поясняют, что они таким образом охлаждают тело, хотя, на мой взгляд, для этого следовало бы залезть в воду, а не жариться на солнце.

Наши юные гиды предлагают обойти водоем. Один ярый фотолюбитель из нашей группы раздраженно замечает, что на том берегу солнце будет засвечивать в объектив. Все соглашаются, но, сообразив, что объяснить это крокодилам будет нелегко, послушно огибают пруд.

При нашем приближении здоровенные крокодилы панически кидаются в воду. Видно, туристы им изрядно поднадоели. Но изумляет нас другое. Один из мальчиков бесстрашно бросается в пруд вслед за самым большим крокодилом, только что погрузившимся в мутную воду. Наклонившись так, что над поверхностью торчит только его курчавая голова, мальчик шарит руками по дну. У всех захватывает дух. Мальчик, однако, держится спокойно, словно ловит раков.

Через несколько секунд он извлекает из воды огромный крокодилов хвост и тянет его на берег. Вслед за хвостом на поверхности появляется его обладатель. Крокодил отчаянно гребет лапами от берега, но мальчику уже помогают его приятели, с помощью которых он вытаскивает рептилию на сушу. Растянувшись на песке, крокодил обреченно замирает и даже закрывает свои маленькие глазки, расположенные на самой макушке. Наверное, чтобы не было так страшно.

— Это священный крокодил, — важно сообщает мальчик, который только что выволок его на берег столь непочтительным образом.

Однако добродушный вид крокодила никого не успокаивает. Туристы к нему не подходят. Чуть позже, ободренные примером местных мальчишек и неподвижностью самого крокодила, они начинают фотографироваться рядом с ним, то и дело бросая на него настороженные взгляды и одновременно пытаясь улыбнуться в объектив.

Постепенно осмелев, один из туристов осторожно берет крокодила за хвост и, стоя на полусогнутых ногах, готовый каждую секунду пуститься наутек, просит его сфотографировать. Другой усаживается крокодилу на спину и, натянуто улыбаясь, пытается одним глазом смотреть в объектив, а другим бдительно следит за его жуткой пастью. Хищник никак не реагирует на суету вокруг него. И лишь когда вконец обнаглевший турист начинает совать ему в зубы длинный батон хлеба, крокодил словно просыпается, брезгливо отворачивается от угощения и ползет в воду.

Мальчишки оставляют его в покое, посчитав, что он свое отработал, и уводят нас дальше по берегу. Крокодил, выставив из воды глаза-перископы, провожает нас беспокойным взглядом.

Шагая по песку, мы замечаем еще одного крокодила, барражирующего в нескольких метрах от берега. Половина хвоста у него отсутствует. То ли животное неосторожно тащили из воды, то ли какой-то бойкий турист оторвал его на память в качестве сувенира.

Мальчик бросает в воду курицу на веревке. Та шлепается недалеко от морды хищника. Крокодил медленно приближается к ней. Мальчик подтягивает курицу к берегу. Тут крокодил делает рывок, и птица исчезает в его пасти.

Куцый оказался порезвее предыдущего собрата и, можно даже сказать, поартистичнее. Он устраивает в воде целое представление к вящей радости присутствующих. Уцепившись зубами за веревку, он дергает ее из стороны в сторону, переворачивается через спину, показывая нам широкое грязно-белое брюхо. Он упрямо тянет веревку в воду и едва не затаскивает туда столь же упрямого туриста, вцепившегося обеими руками в другой конец.

Как и следовало ожидать, человеческое упрямство оказалось сильнее. Однако крокодил тоже не проиграл — уже вторая курица остается у него в пасти. При этом глазенки его весело поблескивают, и никаких признаков слез в них не видно. Местные крокодилы либо менее сентиментальны, либо более искренни по сравнению со своими, как утверждают, слезливыми собратьями из других мест.

В руках туриста остается только веревка, но и он, необычайно счастливый, хлопает себя руками по коленкам, хохоча во все горло и подпрыгивая в радостном возбуждении. Крокодил тем временем вновь приближается к берегу, на этот раз очень решительно. На поверхности видна лишь верхняя часть его бугристой головы с маленькими узко посаженными глазками. Может быть, он уже высмотрел среди нас какую-нибудь вконец изолгавшуюся личность?

Кур больше не осталось, и отвлечь внимание зубастого и неукротимого борца за правду нечем. Все, включая самых честных и правдивых общественников, беспорядочно шарахаются назад. Они не желают доверяться проницательности животного, пусть даже священного. Всем свойственно ошибаться. Еще не разберется впопыхах.

У воды остается только один человек. Этот смельчак — конечно же, наш соотечественник. Неужели он не солгал ни разу в жизни? Он преспокойно снимает видеокамерой приближающегося к нему ящера-людоеда. Крокодил уже у его ног, но наш герой и не шелохнется. Мало того, продолжая снимать, он бесстрашно наклоняется к крокодилу и буквально тычет объективом камеры ему в морду. Крокодил, приняв японскую видеотехнику за нечто съедобное, привычно открывает пасть.

Дождавшись этого момента, оператор-любитель прекращает съемку. Довольно улыбаясь, он отнимает камеру от лица и, увидев прямо перед собой распахнутую зубастую пасть, перепуганно вскрикивает и отшатывается. Он недавно занимается съемкой и еще не привык, что через видеокамеру предметы кажутся дальше, чем на самом деле.

Пружинисто отпрыгнув назад, турист роняет камеру, она падает на песок и едва не попадает крокодилу по зубам. В следующий миг он осознает, что видеотехника сейчас стоит гораздо дороже человеческой жизни. Мужчина возвращает себе самообладание, смело выхватывает бесценную аппаратуру из-под носа у хищника и улепетывает к своим.

Крокодил выползает на берег и направляется к нам, волоча за собой остаток хвоста. Мы решаем последовать примеру местных жителей — не искушать судьбу и уйти из деревни навсегда.

Охота на гиппопотама

Порою крестьянам, чтобы отвадить слонов от общинных угодий, приходится отстреливать для острастки наиболее ретивых животных, которых потом, впрочем, с аппетитом поедают всей деревней. Иногда слоны бывают виноваты лишь в том, что людям хочется кушать. Как у Крылова. «На какое мясо похожа по вкусу слонятина?» — поинтересовался я у одного участника подобных трапез. Тот надолго задумался, а потом сказал: «На ослятину!» Понятно, что вкус слоновьего мяса так и остался для меня тайной.

Чтобы помочь выжить деревенским жителям в неурожайный сезон, власти иногда разрешают им забить гиппопотама. К несчастью для гиппопотамов, неурожаи случаются часто, и этот вид охоты у африканцев хорошо отлажен.

Живы еще старики, промышлявшие бегемотами в те давние времена, когда не существовало никаких запретов на охоту. Энергично жестикулируя и сердито вращая глазами, они рассказывают жуткие истории о перекушенных пополам охотниках и вдребезги разбитых лодках. Они показывают ужасные шрамы на руках и ногах, оставленные зубами этого свирепого, сильного зверя. И им нравится, когда рассказы их не подвергаются сомнениям...

В отличие от слона или носорога гиппопотама трудно сразить из ружья. Он защищен толстым слоем жира, в котором вязнут пули, да и хороших ружей в деревне нет. К тому же обычно из воды торчит лишь верхняя часть его мощного черепа, и попасть в него нелегко. Бегемот — очень хитрое и осторожное животное. Он моментально чувствует, какие опасные козни затевают против него эти зловредные двуногие, и старается либо заблаговременно ретироваться, либо напасть первым. Он весьма ловко и быстро передвигается под водой, отталкиваясь от дна ногами. Громкое, напоминающее лошадиное, фырканье, возможно, и определило имя животного: «гиппопотам» переводится с греческого как «речная лошадь».

Достигая четырех тонн веса при мощных мышцах и удивительном проворстве не только в воде, но и на суше, бегемот может очень круто обойтись с неосторожным человеком. Торчащие из нижней челюсти устрашающие клыки, похожие на небольшие бивни, выглядят чрезвычайно убедительно, хотя в зоопарках и на детских картинках мы видим их спиленными под корень. Его челюсти, подобно гигантским ножницам, могут перекусить взрослого крокодила, не говоря уже о незадачливом охотнике, так что стариковские байки вовсе не беспочвенны.

Вес это определяет способы и тактику охоты на гиппопотама. С одним из таких методов нам, трем переводчикам из России, уже не первый год работающим в Африке, довелось познакомиться самым неожиданным образом. Как-то во время поездки мой коллега и соотечественник решил искупаться в одном из притоков Нигера. То ли он перегрелся на солнце, то ли еще почему, но ему вдруг не страшны стали крокодилы и бегемоты. Парень сиганул в воду прямо с борта нашей лодки и размашисто поплыл на середину реки.

Вскоре над речной гладью раздался его истошный крик. Это был крик боли и испуга. Пловец беспомощно забил по воде руками. Голова его скрылась под водой, но через секунду появилась вновь. В глазах был ужас, широко раскрытый рот жадно ловил воздух. Казалось, кто-то крепко держал его под водой, и нам стало страшно. Мы изо всех сил заспешили к несчастному. Он продолжал отчаянно бороться с кем-то, то погружаясь, то выныривая. Какая тварь в него вцепилась, видно не было, и от этого становилось еще страшнее.

Больше всего мы боялись, что неведомый зверь утащит нашего неразумного собрата в темную речную глубь и отыскать его уже не удастся. К счастью, он сумел удержаться на поверхности до подхода лодки. Схватив его за руки, мы потащили горе-купалыцика через борт, с ужасом ожидая, что вслед за ним из воды появится какое-нибудь чудище. Но оказалось, что виной всему был большой металлический крюк, вонзившийся ему в икру. Крюк был привязан к толстой капроновой веревке, уходившей в мутные глубины реки. Мы перерезали ножом веревку и втащили ополоумевшего от страха коллегу в лодку. Он был уверен, что попал в зубы как минимум крокодилу, и все еще не верил в свое спасение.

В клинике нас успокоили, объяснив, что местные жители ставят такие орудия лова на гиппопотамов, а вовсе не на белых людей. Так что вышло всего лишь недоразумение, к тому же по вине нашего товарища, ибо нормальные люди в той реке не купаются. Крюк был успешно извлечен с помощью скальпеля и оказался весьма похожим на те, что используются на мясокомбинатах для подвешивания коровьих туш. Только этот был снабжен «собачкой», дабы надежно застревал в теле. Оставшийся после операции шрам потерпевший выдавал потом за след от зубов бегемота.

С другим, основным, способом охоты на бегемотов мы познакомились в одной гвинейской деревушке.

...Сначала охотники выслеживали стадо. Конечно, им хотелось обнаружить его поближе к родной деревне, чтобы не было конфликтов с соседями и транспортировать добычу по воде было недалеко. Страшно худые, одетые в истрепанные укороченные штаны, в рваные рубашки и майки, смахивая больше на изголодавшихся, засидевшихся без работы речных разбойников, охотники бродили по берегу реки и внимательно всматривались вдаль.

Но вот они видят на сверкающей речной глади какое-то движение. Издалека — будто крупные карпы поедают плавающий на поверхности пруда корм. Вдруг из воды выныривает большая уродливая голова на толстой шее и вновь погружается. Охотники взволнованно обмениваются репликами и стремглав бегут в деревню. Там, у берега, уже стоят наготове большие лодки-долбленки, загруженные всем необходимым — гарпунами, веслами, веревками, крючьями. В одной из пирог лежит большое ружье, напоминающее старинную фузею, которым, возможно, пользовались еще первые колонизаторы и место которому скорее в музее, чем на охоте. В другой лодке я увидел короткую многозарядную винтовку, честно прослужившую, судя по виду, не один десяток лет.

В срочном порядке отсылаются гонцы, чтобы собрать тех охотников, которые ушли выслеживать добычу в другую сторону от деревни. Но первые пироги уже отправляются в путь, чтобы незаметно следить за бегемотами из засады. Одну из лодок, самую маленькую, предоставляют за небольшую плату нам. Десяток пирог с людьми, по пять-шесть человек в каждой, собираются за небольшим мысом в нескольких сотнях метров от гиппопотамов.

Мужчины вполголоса, но очень темпераментно, причем все одновременно, обсуждают план предстоящей охоты. Ни одного слова не удается расслышать в этом приглушенном гаме. Нам больше понятны их жесты — в основном указывающие направление. Но, похоже, это бурное совещание — всего лишь традиция. Они уже не первый раз ходят на гиппопотама и прекрасно знают, что и как надо делать.
По команде старшего, внешне ничем не отличающегося от остальных, «флотилия» устремляется на стадо. Охотники кричат на разные голоса. Одни, согнувшись, отчаянно гребут короткими одиночными веслами, словно участники регаты, другие стоят в лодках, потрясая длинными гарпунами. Это особенные гарпуны — деревянные трехметровые шесты с плоским стальным наконечником, похожим на большую гребенку, острые зубья которой загнуты назад. На другом конце гарпуна — веретенообразное утолщение из пробкового дерева, утяжеляющее орудие и в то же время не позволяющее ему кануть в реку.

Наша долбленая пирога никак не хочет плыть в нужном направлении. Ценой огромных, хотя и беспорядочных, усилий нам все же удается плестись в хвосте. Главное — не перевернуться. Сказать честно, мы и не спешим в первые ряды. Опыта общения с гиппопотамами, не считая тех, что маются в Московском зоопарке, у нас никакого. Да и гарпунщиков в нашей лодке нет. Хороших гребцов, впрочем, тоже.

Завидев своих злейших врагов, бегемоты взволнованно фыркают, угрожающе выпрыгивают из воды, показывая всю свою мощь и надеясь отпугнуть безрассудных людей. Но те продолжают быстро приближаться. Животные начинают метаться, то и дело скрываясь под водой. И вот все стадо, поднимая волны, обращается в бегство. Бегемоты стремятся отплыть подальше от берега, на середину реки — там легче спастись. Но все стадо охотникам и не нужно. Напротив, они и сами опасаются подплывать к нему слишком близко. Почувствовав себя в ловушке, разъяренные гиппопотамы разметали бы убогие лодчонки, как щепки, вместе с охотниками и их гарпунами. Люди рассчитывают на испуг животных и их неспособность в этом состоянии осознать свое преимущество в силе. Главное — отсечь одного, наиболее пугливого, неопытного зверя. Собратья не станут спасать его, и шансов уцелеть у него будет мало.

Замысел удается. Взрослый, но не очень сообразительный бегемот опрометчиво отдаляется от стада, и вереница пирог немедленно врезается между ним и остальными животными. Отбившегося гиппопотама гонят на водный простор, не обращая больше внимания на других. Охотники гребут изо всех сил, стремясь обогнать его, обойти со всех сторон и зажать в кольцо. Они кричат без устали и возбужденно размахивают руками. Гарпунщики уже держат свое оружие наготове.

Спасаясь от преследователей, гиппопотам то и дело выпрыгивает из воды и вновь ныряет. Ему трудно состязаться с гребцами. Он смертельно напуган таким количеством агрессивно настроенных людей. И вот со всех сторон в него летят тяжелые гарпуны. Два-три застревают в его теле. Теперь ему не спрятаться под водой: торчащие на поверхности пробковые поплавки выдают его. Пироги окружают животное, отрезав ему все пути к бегству. Затравленно оглянувшись, бегемот погружается в воду. Охотники кричат все разом и тычут пальцами туда, где, по их предположениям, он должен вынырнуть. Глубина здесь небольшая, и ускользнуть незамеченным ему не удастся.

Вот он всплывает, шумно отфыркивается, и... гарпуны с жутким хрустом вонзаются ему в голову. На его блестящей коже, темно-серой с бежевыми разводами, выступает кровь. Бегемот исступленно мотает головой, толстые палки, словно спички, разлетаются в стороны и ранят нескольких охотников. Одному наконечник вонзается в плечо. Бедняга протяжно кричит, схватившись рукой за рану, и садится на дно лодки. У других лишь царапины и ушибы.

Зверь устал. Он не может уже подолгу отсиживаться под водой. Ему нужно дышать. Перепуганный, он пытается вынырнуть тихо и незаметно, но десятки горящих азартом глаз устремлены на него. Люди совсем рядом, их много, они оглушительно кричат. В гиппопотама летят все новые и новые гарпуны, и, едва успев глотнуть воздуха, он скрывается в глубине. Над водой торчит целый пучок шевелящихся поплавков. Люди вплотную приблизились к животному. Они уже не боятся и чувствуют, что бегемот парализован страхом и не посмеет напасть.

Охотники пытаются гарпунами нащупать его под водой. Неожиданно огромная голова зверя появляется на поверхности в бурном водовороте розовой от крови воды. Животное задевает одну из пирог, неосторожно выдвинувшуюся вперед. Пирога переворачивается, стоящие в ней люди, как горох, сыплются в воду, к счастью, не на гиппопотама. С невообразимым проворством они вскарабкиваются в соседние лодки и вылавливают из воды оброненные гарпуны и весла. Бегемоту не до них. Широко раскрытой пастью он хватает вонзившиеся в него ненавистные палки, пытается перекусить их вырвать из тела, но глубоко засевшие наконечники лишь причиняют ему нестерпимую боль, приводят в неистовство и лишают сил.

Ослабевшего гиппопотама удается постепенно опутать толстыми веревками. Туго перетянутый в несколько витков поперек туловища, он становится похож на гигантскую колбасу. Охотники с победными криками тащат обессилевшую добычу к берегу. На мелководье, когда до суши остается несколько метров, бегемот упирается ногами в дно, не желая выходить из воды. Он чувствует надвигающуюся гибель. Утыканный гарпунами, как дикобраз иголками, он неподвижно стоит в воде и выжидательно смотрит на людей. Голова и шея его запиты кровью. Несколько смельчаков, войдя по пояс в воду, остервенело тычут гарпунами ему в голову, стараясь попасть в глаза. Это похоже на какую-то страшную, безжалостную корриду, в которой нет правил и допустимы любые приемы, где против одного животного выступает целая толпа голодных и беспощадных охотников, все более ожесточающихся при виде слабеющей жертвы.

После особенно болезненного удара бегемот вдруг вскидывает голову и с ревом бросается на мельтешащих перед ним человечков. Потрясая повисшими на нем гарпунами, он выбегает на берег. Толпа, побросав оружие, с визгом брызгает в разные стороны. Гиппопотам на секунду застывает, как бы опомнившись и испугавшись своего отчаянного порыва, и поворачивает обратно в реку. Однако веревки натягиваются и не пускают его. Дружными рывками, шаг за шагом, охотники выводят его на берег. Бегемот стоит у самой воды, обреченно опустив голову. Он уже не способен сопротивляться. Сил едва хватает, чтобы держаться на ногах. Теперь охотникам остается лишь добить его. Человек с ружьем осторожно подходит к животному и стреляет почти в упор ему в голову. Выстрел не оказывает ожидаемого действия. Методично щелкая затвором, стрелок всаживает в гиппопотама пулю за пулей...

Неожиданно животное срывается с места и бросается в воду. Растерявшиеся охотники падают, не сумев удержать веревки. Но, кажется, этого уже не требуется. Бегемот неловко валится на бок, вздымая каскады брызг, и перекатывается через спину. Агония длится недолго. Люди, ликуя, спешат к добыче, окружают ее плотным кольцом и, радостно галдя, выдергивают из тела гиппопотама уцелевшие гарпуны и оставшиеся в нем наконечники. Они горячо обсуждают, чье оружие первым поразило животное. Каждый неопровержимо доказывает соплеменникам, что не кто иной, как он, смертельно ранил гиппопотама. Все хотят прослыть ловкими и удачливыми добытчиками.

Охотники сообща выкатывают необъятную тушу на берег. Они заливаются счастливым смехом и с размаху хлопают бегемота по брюху. Добыта целая гора мяса! Начинается дележ. Он сопровождается бурными проявлениями радости. Кто-то вдохновенно поет, кто-то пританцовывает с большим куском мяса в руках, предвкушая обильную трапезу и гулянье на всю деревню. По изможденному виду этих людей можно понять, что им нечасто удается поесть вдоволь, а тем более — заполучить столь сытный трофей. Для этого, как я уже говорил, требуется неурожай, разрешение властей и охотничье счастье.

Все внимательно следят, чтобы кто-нибудь не поддался соблазну и не спер в суматохе лишний кусок. На берегу уже собралось все население деревни. Сбежались быстроногие подростки, прямо по грязи приползли не научившиеся как следует ходить дети, приковыляли немощные, невероятно худые старики, тусклые глаза которых загораются молодым веселым огнем при виде поверженного гиганта. Они по-детски радостно улыбаются беззубыми ртами, указывают скрюченными, закостеневшими пальцами на распростертого бегемота и что-то возбужденно лопочут друг другу — не иначе как вспоминают собственные подвиги.

Тот, кому шальной гарпун угодил в плечо, толчется как ни в чем не бывало в самой гуще народа и, похоже, требует себе премиальный кусок за полученную травму. Рана его прикрыта лохмотьями и, судя по тому, как он размахивает руками, не очень его беспокоит. Охота окончена. Все целы и невредимы, все — кроме гиппопотама. Женщины уже взялись за приготовление гарнира из ямса — огромного, поистине раблезианского картофеля. Неподалеку от нас, у хижин, молодые сельские красавицы в длинных пестрых одеждах, грациозно сгибая стан, слаженно толкут в большой высокой ступе сорго или маис, из которого потом будут печь лепешки. Деревню ждет веселое пиршество.

Мы на него не приглашены. Вероятно, потому, что от нас не было никакого прока на охоте, да и неурожай мы не претерпевали. Перед тем как уйти, мы все же спрашиваем у одного из бывалых охотников: «Какое мясо ближе всего по вкусу к мясу бегемота?» Ответ был исчерпывающим: «Носорога».

Нас чуть не погубил пили-пили

Нас чуть не погубил пили-пили

Несколько правдивых слов об африканской кухне

Когда сельским жителям Западной Африки показывают какое-нибудь местное растение или животное и спрашивают, как оно называется, они либо говорят название, либо отвечают: «Мы этого не едим». О кафрах (Собирательное название племен южных банту, населяющих территории нынешней ЮАР, Лесото, Ботсваны и Мозамбика. Прим. ред.) один путешественник сказал, что они «едят все, что способны разжевать». При таком положении вещей тема африканской кухни грозит стать неисчерпаемой...

Потому, чтоб держаться в рамках, не будем также говорить о причудливых вкусах отдельных индивидуумов, вроде экс-императора Центральноафриканской империи — ныне Республики — Бокассы, съевшего единственного в своем отечестве профессора математики. Среди работавших в Африке россиян — а я был в их числе — ходило немало разговоров о гастрономическом интересе каких-то местных племен к внутренним органам белых людей, особенно к печени, хотя уверен, что печень многих из наших соотечественников не пошла бы им на пользу. (Кстати, некоторые изолированно живущие племена африканцев, в свою очередь, убеждены, что белые поедают чернокожих.) Считая подобное гурманство недопустимым, поговорим о менее экзотической пище.

Возможно, проще будет перечислить, чего африканцы не едят. Мало того, что они не едят хрустящих малосольных огурчиков, лоснящихся соленых помидоров и груздей, не грызут семечек и не пьют кваса, никогда не пробовали настоящей селедки и сухой копченой колбасы, простые бенинцы, живущие на берегу Атлантического океана и издревле занимающиеся рыбной ловлей, не едят крабов, больших восхитительных крабов, которые случайно попадают к ним в сети. Явно не зная, что с ними делать, рыбаки продавали их нам по пятнадцать центов за штуку, хотя двумя такими крабами мог наесться до отвала даже очень голодный и очень толстый человек. Правда, через какое-то время, заметив наш ажиотаж, аборигены спохватились, поняли, что продешевили, и стали требовать за каждого краба аж по тридцать центов, в то время как дрянную рыбу они продавали в несколько раз дороже. Этот дар природы мы уплетали, вооружившись плоскогубцами, так что сервировка стола перед подачей вареных крабов выглядела своеобразно: рядом с каждой тарелкой вместо ножа и вилки лежали здоровенные плоскогубцы, предварительно, конечно, вымытые с мылом. Африканская кухня очень разнообразна и нередко таинственна, поскольку формировалась под сильным влиянием местных верований. Я не буду останавливаться на том, что едят не в меру суеверные африканцы для каких-нибудь приворотов и отворотов, чтобы не испортить впечатление от такой интересной темы, как кухня.

Из ресторанных блюд достойны упоминания анчоусы в масле, присыпанные высушенными и измельченными листиками мяты и мускатным орехом; десертный крем, приготовляемый из спелых бананов, яиц, молока, сахара и лимона; суп по-конголезски (вареное и толченое куриное мясо смешивается с кокосовым молоком, добавляется куриный бульон, специи, обязательно мускатный орех, сметана, все разогревается и выливается на слегка поджаренную, порезанную кубиками мякоть кокосовых орехов). Восхитительный калалу по-дагомейски готовят следующим образом: говядина, баранина и свинина, порезанные крупными кусками, смешиваются с куриным мясом и копчеными креветками. Добавляют помидоры, шпинат, соль, перец, все это обильно поливается пальмовым маслом, доливается водой и варится на медленном огне минимум четыре часа. Курица, приготовленная в толченом арахисе, как в кляре, и обложенная поджаренными бананами, тоже очень недурна. В общем-то, курицу можно жарить и без арахиса — с одними бананами, а можно даже и без бананов — сама по себе она тоже очень вкусна. На завтрак хороши яйца, смешанные с мозгами из говяжьих косточек и со сметаной, взбитые наподобие омлета и поджаренные на сливочном масле. Уж не знаю, кто это придумал, но попробовал я это впервые в Африке. Очень вкусным находил и салат из авокадо с креветками, особенно под охлажденную русскую водку. Сравниться с ним в этом сочетании могли разве что маринованные белые грибки.

Салат из бананов, ананасов, манго и острого стручкового перца, политый уксусом и подаваемый охлажденным, не очень близок моему сердцу. Фрукты я предпочитаю в натуральном виде. Вот африканское пирожное из тертого кокосового ореха, смешанного со взбитыми яичными белками, сахарной пудрой, и слегка запеченное в духовке пользовалось бы у нас успехом, поскольку напоминает широко разрекламированное «райское наслаждение» под названием «Баунти».

Запомнился мне еще один десерт: хозяин ресторана разложил на огромном блюде очищенные бананы, на наших глазах полил их прямо из бутылок крепким ликером и ромом, поджег на несколько секунд, после чего накрыл салфеткой. Слегка подгоревшие, пропитанные ароматом крепких напитков, они приобрели незабываемый вкус и заметно выросли в цене. Африканскую жажду утоляют иногда следующим способом: у неспелого, обязательно охлажденного кокосового ореха срезают верхушку, в образовавшееся отверстие заливаются — в желаемых пропорциях — хороший, лучше французский, коньяк, вставляют соломинку, через которую напиток и пьют.

Впрочем, в харчевнях попроще и в обычных сельских домах в Западной Африке в качестве напитков популярны доле и содаби. Доле — это слабоалкогольный напиток из местного злака миля, мутно-коричневый, приготовляемый достаточно небрежно, по принципу: если выйдет — будет пиво, а не выйдет — будет квас. Особого впечатления, как и эффекта, он не производит в отличие от содаби. Этот достойный внимания бенинский напиток, названный именем своего гениального изобретателя из местных, своей забористостью и запахом удивительно похож на классический русский самогон, хотя гонят содаби из ствола африканской масличной пальмы.

Делают это довольно хитрым способом. Спиливают старую неплодоносящую пальму, отрезают крону, полученное бревно с торцов густо обмазывают глиной, а сбоку вбивают, наподобие затычки, толстую заостренную палку. После чего бревно оставляют на несколько дней на солнцепеке. Глина на солнце затвердевает, надежно закупоривая срез, в то время как сердцевина пальмы, напротив, размягчается, разжижается, начинает бродить, и, когда затычку выдергивают, из ствола фонтанирует превосходная брага. А из нее уже получают конечный продукт, блестяще подтверждая известную мысль о том, что самогон можно гнать даже из обыкновенной табуретки. Я любил гулять в так называемых «самогонных рощах», пальмы из которых шли на приготовление первосортного содаби.

В деревнях государства Буркина Фасо основной пищей служит каша из сорго, приготовляемая в горшке с соусом из листьев баобаба. Помимо мяса слонов и бегемотов, обычно браконьерского происхождения, в праздничные дни на столах местных жителей появляются блюда из тех же домашних животных, что выращивают и у нас, к которым, пожалуй, можно добавить цесарок.

На улицах бенинских городов продают комочки белой студенистой массы из кукурузной муки, напоминающие по виду и по вкусу остывшую манную кашу. Они завернуты в зеленые банановые листья и внешне похожи на голубцы. Язвенники клялись, что кушанье это очень полезно для желудка, но есть его только из-за этого не хотелось.

Почти в каждой лавке можно закусить брошеткой — миниатюрным шашлычком с зубочисткой (надеюсь, ранее непользованной) в качестве шампура и двумя-тремя нанизанными на нее кусочками мяса неизвестного животного. Какое мясо могло пойти на эти брошетки, вы никогда не догадаетесь, но об этом чуть позже.

На рынках продают крупные темно-розовые орехи кола. Местные жители обожают держать такой орех во рту, утверждая, что он придает бодрость. Однако наши соотечественники предпочитали для бодрости семечки папайи — мощное глистогонное средство. На рыночных прилавках среди многочисленных тропических фруктов можно увидеть бледно-зеленые арбузы, больше похожие на кабачки, — продолговатые, неполосатые и невкусные. Высятся горы зажаренных целиком тушек агути — что-то вроде наших сусликов, только покрупнее. На каждом шагу — кучи жареной и сушеной рыбешки, густо облепленной мухами и вызывающей дикую ностальгию по нашей вобле или копченому лещу.

Полуметровые клубни африканского картофеля иняма, похожие на поленья дров, сложены штабелями. Порезанный кружками и жареный в масле иням весьма недурен. Интересно: можно ли его приготовить в мундире? Местный кофе, продаваемый в небольших картонных коробках, производил на меня странный эффект — я не мог заснуть, если не выпивал его на ночь. А после большой кружки этого напитка буквально бросало в свинцовый сон без сновидений. И повсюду, повсюду — корзинки с красным перцем. Именно о нем я хотел бы рассказать подробнее.

Острый красный перец пользовался большим спросом у наших загранработников: во-первых, он дезинфицировал пищу, а во-вторых, даже самой дешевой и незатейливой баланде придавал весьма пикантный вкус. Жгуч он был до умопомрачения. Рядом с ним наша слезоточивая русская горчица казалась повидлом. При неосторожном обращении с этим чудом природы глаза лезли на лоб, однако от него никто не хотел отказываться.

Сметливые россияне нашли ему еще одно применение. Разжившись медицинским или на худой конец авиационным спиртом, они разбавляли его по вкусу, клали в него маленький стручок перца, и через несколько минут получалась зверски злая перцовка, которую мы между собой ласково называли «косорыловкой». Главное — не передержать перец в бутылке, иначе употреблять напиток станет невозможно даже при очень большом желании. А однажды этот африканский перец едва не привел нас к гибели.

Мне и моему коллеге довелось работать в качестве переводчиков с российским экипажем АН-26. Самолет доставлял продукты питания в труднодоступные районы Африки. В то время мы летали вдоль русла реки Убанги, по которой проходит граница между Заиром и Конго-Браззавилем. Места эти настолько дикие и малообжитые, что, по утверждению аборигенов, в расположенном там озере Теле сохранилось даже какое-то доисторическое чудище вроде динозавра. Они называли его мокеле-мбембе, что очень походило на имя и фамилию. В отличие от длинношеей и грациозной шотландки Несси мокеле походил, по рассказам очевидцев, на толстого противного гиппопотама. Хотя, возможно, и наговаривали на динозаврика.

Подлетая к месту посадки, самолет снижался над рекой, пугая плывших в пирогах рыбаков, которые закрывались руками от проносящегося над ними ревущего толстобрюхого чудовища. Взлетная полоса напоминала сверху, по выражению пилотов, «плевок в джунглях», и посадка на большом транспортном самолете меж мощных, опутанных лианами тропических деревьев должна была осуществляться виртуозно.

Пока шла разгрузка, можно было пообедать. Летные пайки, состоявшие из консервированного куриного мяса, смертельно всем надоели, и экипаж направлялся в местный ресторан. Это была обычная тростниковая хижина-пайота, но с соответствующей вывеской на входе. Внутри стояли грубо сколоченные столики и табуретки. Приглядевшись, мы поняли, что сделана мебель из драгоценного красного дерева. Другого материала в окрестностях просто не было.

Ресторанное меню включало в себя только то, что можно было поймать поблизости и тем не менее отличалось разнообразием и даже изысканностью. На фоне всего остального самым близким из здешних кушаний нам показались лягушачьи лапки, хотя ели мы их второй раз в жизни. Собакевича, питавшего, как известно, отвращение ко всякой кулинарной экзотике, хватил бы удар, попади он сюда и подай ему вместо жареного поросенка, скажем, копченого удава, фаршированного болотными пиявками.

Здесь предлагали также жаркое из крокодила, шашлык из обезьяны, рагу из речной черепахи, большой выбор вкусно приготовленных змей, паштеты из жареных термитов и муравьев и — вершина кулинарного искусства — печеных летающих собак. Для тех, кто не знает: это крупные летучие мыши, похожие на собак лишь мордочкой. Днем эти собаки висят вниз головой на деревьях, словно созревшие плоды, и местные жители сбивают их палками или камешками из рогатки, после чего летающие собаки становятся печеными.

Об их вкусовых достоинствах ничего сказать не могу, поскольку не сумел преодолеть в себе до конца синдром Собакевича. Не хватило мужества отведать и тушеных пальмовых мокриц. По виду они напоминают тех, что нет-нет, да и встретятся в наших ванных комнатах. Но из наших, конечно, по причине их мелкости и малочисленности, ничего путного не приготовишь, в то время как тамошние, не в пример более крупные — с маленького черепашонка, вполне годятся для сытного блюда.

Но в целом наш экипаж не отвергал местную кухню. Садясь за стол, мы желали друг другу «приятного гепатита» и приступали к трапезе. Черепаха напоминала бефстроганов, приправленный хрустевшим на зубах речным песком. Крокодил — курицу с легким болотным запахом, если такое можно себе представить. Питон тоже был вполне съедобен, когда его подавали без подозрительных начинок из разнообразной мелкой живности. Мы нарезали его, как колбасу, и на всякий случай обильно смазывали соусом все из того же острого стручкового перца, называемого в тех краях пили-пили, поэтому о вкусе трудно было сказать что-либо определенное. Скажем так: что-то, похожее на крокодила.

В человеческом организме, как утверждают медики, присутствует так называемая кишечная флора, и мы старались по максимуму использовать перец пили-пили, чтобы в наших кишечниках не завелась еще и фауна. Повара обещали побаловать нас при случае еще одним деликатесом — грифом, приготовленным по особому рецепту, но снабженцы, видимо, подвели, и нам так и не довелось узнать, как же готовят в Африке грифов — запекают с яблоками или варят в супе.

На выходе из ресторана мой приятель обычно покупал себе пакет жареных орешков и весь день хрумкал их за обе щеки, но однажды его сильно расстроили, сказав, что это не орешки, а личинки каких-то насекомых хотя и действительно жареные. Не поверив, он специально пошел посмотреть, как их готовят, и убедился, что «орешки» в самом деле шевелятся, когда их жарят.

После обеда мы наблюдали за погрузкой. Самолет набивали дикими животными, которые шли на продажу в лучшие столичные рестораны или просто на рынок. Зрелище довольно печальное. Северное Конго — это бесконечный зоопарк без ограждений и клеток. Оттуда вывозят самое разнообразное зверье, включая крупногабаритных гиппопотамов.

Обезьянам, для удобства транспортировки, делают из веревки ошейники, привязывают к ним хвосты и несут их за эти хвосты, будто сумки за ручки. Крокодилам заламывают лапы за; спину, словно пойманным лазутчикам, связывают веревкой, прикрепляют сверху палку в виде ручки и несут в самолет, как обычную ручную кладь. Чтобы крокодил по дороге не хлопал пастью, ее перевязывают тряпкой, отчего создается впечатление, будто у него болят его страшные зубы.

Человеческие крики мешаются со звериными. Охотники тащат лесных козочек со спутанными ногами, удавов в мешках, птиц в клетках, детеныша леопарда, взрослого бородавочника. Самолет становится похож на летающий Ноев ковчег. Проблем хватало. Однажды расползлись змеи, и торговцы, ловившие их по всему самолету, клялись нам, что в это время года они не очень ядовитые.

Во время полета сорвался с привязи крупный шимпанзе. Сначала он с криками метался по грузовому отсеку, потом, словно оголтелый воздушный пират, ворвался в пилотскую кабину, кусаясь и царапаясь, согнал членов экипажа со своих мест и уже стал было хвататься за рычаги управления. Если бы обезьяна умела говорить, она, наверное, потребовала бы повернуть самолет обратно в родные джунгли, но мы так и не услышали ее требований. Подоспевшие африканцы дружно навалились на распоясавшегося террориста и быстро скрутили его по рукам и ногам, или по передним и задним лапам.

Во время одного из таких визитов на север Конго мы набрели на кустарник, усыпанный стручками того самого перца пили-пили. Хотя перец этот продавался на любом рынке и стоил недорого, но в пересчете на рубли все казалось дорого, поэтому мы очень обрадовались находке. Перца здесь можно было набрать на несколько лет вперед. Как назло, ни у кого не оказалось с собой сумки или хотя бы пакета. Выручили французские комбинезоны с многочисленными карманами от шеи до щиколоток. Их-то мы и набили до предела стручками пили-пили.

Счастливые и очень довольные собой, словно средневековые купцы, возвращавшиеся вкругосвет из Индии с бесценным грузом, мы поспешили к самолету.

День выдался жаркий, и по дороге все успели изрядно вспотеть. Первым в полете зачесался штурман. За ним — второй пилот. «Чесотку подцепили, что ли, в этой гостинице, если чего не хуже?..» — недоумевали они, почесываясь, как обезьяны, сразу обеими руками. Через минуту чесались все. Обильный пот, хлюпавший под комбинезонами, быстро насыщался перцем. Жжение становилось все сильнее, распространяясь по всему телу.

Экипаж, побросав все, включая штурвал, отчаянно чесался, запустив руки под одежду. Драгоценный перец был безжалостно вытряхнут из карманов, и весь пол кабины оказался усыпанным красными стручками. Их давили ногами, воздух пропитывался едкими парами, превращаясь в слезоточивый газ. Пилотировать самолет стало невозможно, а сажать его было некуда: под крылом — зеленое море джунглей. Выручил автопилот — великое достижение технической мысли!

Подобно жене аргонавта Ясона, мы срывали с себя обжигающую одежду, но было уже поздно. От шеи до пяток, все находились под соусом пили-пили, и если бы нам сказали, что самолет падает, вряд ли кто-нибудь был бы в силах что-либо предпринять. Пили-пили оказался совершенно непригоден для наружного употребления. Словно команда тонущего корабля, носились мы по самолету в поисках воды. К счастью, в пассажирском салоне обнаружилась большая коробка с минеральной водой. Ею-то мы и помылись.

Случай с перцем мог вполне стать трагическим. Но бывали случаи и просто удивительные для нас. Однако об этом как-нибудь в другой раз...

Владимир Юрьевич Добрин Запад – 78:

Наследники пятой цивилизации

Гибель великого Мерва

Несомненно, когда-то в Мерве текла прекрасная, удивительная жизнь. Не зря здесь хранилась священная книга зороастрийцев «Авеста», написанная на двенадцати тысячах золотых досок, и горел их Великий священный огонь.

Не зря христиане и буддисты строили здесь свои монастыри, а иудеи - синагоги. Не зря Мерв называли «жемчужиной Востока». Великий многонациональный город рождал поэтов, певцов, философов, музыкантов, врачей и путешественников.

Средневековый арабский географ Мукаддаси писал: «Мерв, прозванный Душой царей — столица процветающая, со здоровым климатом, изящная, блестящая, просторная; кушанья в ней вкусны и опрятно приготовляются, жилища красивы, высоки; по своей красоте дома, точно кайма по обеим сторонам улицы. Шейхи замечательны, умы их высоки. Базары красивы». И вдруг всё это исчезло.

Мы остановились посреди безмолвных, выжженных солнцем руин. Виктор и его коллега принялись изучать остатки кирпичной кладки, а я, решив не мешать им, направился к более солидным строениям.

Я разглядывал полуразвалившиеся сырцовые сооружения непонятного назначения с мастерски выполненной на них орнаментальной кладкой, заходил в осыпавшиеся здания через арки айванов и узкие сводчатые проёмы, наполовину засыпанные песком, проходил по залам и открытым дворикам, спускался по полукруглым ступенькам в тёмные казематы и тесные коридоры, ведущие непонятно куда.

Некоторые строения выглядели настолько древними, что походили на осыпавшиеся скалы и ходить по ним было страшновато. Казалось, под весом человека они рассыплются окончательно.

Несмотря на плачевное состояние зданий, с вывалившимися из них кирпичами, а то и с проломами, было видно, насколько красивыми они были когда-то. Их восхитительная орнаментация создавала ощущение гармонии и умиротворения.

«Прекрасен Мерв, земных владык приют!

Прекрасен Мерв, где цветники цветут!

Прекрасен Мерв зимой и в летний зной,

Он осенью прекрасен и весной!

Кто видел Мерв, кто поселился в нём,

Найдёт ли счастье в городе ином?»

Так писал Фахр ад-дин Гургани, переведённый Семёном Липкиным.

Когда-то в городские ворота входили богатые караваны, следовавшие из Персии и Китая. Они разгружались на рыночной площади, где велась шумная торговля золотом, шёлком, лошадьми и специями. Покупатели в ярких одеждах расхаживали по рядам и беседовали с торговцами и ремесленниками. Бесчисленные арбы, наполненные ароматными фруктами, двигались по этим улицам.

И вдруг эта многолюдная, кипучая и красивая жизнь исчезает, как по мановению руки злого джинна. В его роли выступит вполне реальный, беспощадный завоеватель, который придёт холодным февральским утром 1221 года. Это будет младший сын Чингисхана Тули с восемьюдесятью тысячами всадников.

Почему полуторамиллионный Мерв, окруженный высокими стенами и глубокими рвами, сдастся ему почти без боя? Тем более, что покорность эта не спасёт население. Укрывшихся будут выманивать хитростью, призывая их к молитве или требуя вынести победителям подол зерна.

Монголы возьмут в плен четыре сотни ремесленников и большое количество специально отобранных мальчиков и девочек. Остальных, включая женщин и детей, будут вырезать в течение сорока дней. Каждый монгольский воин получит норматив - четыреста человек. И, как позднее констатирует историк, «каждый умертвил долю свою».

А потом тринадцать дней будут считать убитых, которых окажется миллион триста тысяч человек, не считая жителей предместий.

Кошмар этот повторится дважды. Защитники города окажут запоздалое сопротивление и уничтожат оставленный в Мерве монгольский отряд.

Наказание не заставит себя ждать. Спустя полтора года Чингисхан вновь покорит Хорасан, возьмёт приступом Мерв и сожжёт его. Монголы разрушат всё, что удастся, включая каналы и дамбы. Уцелевшие жители будут привычно перерезаны. Карательный отряд будет вылавливать и казнить их в течение сорока дней. Великий город, достигший высочайшего уровня развития, опустеет на целых два столетия.

В конце 14-го века Тамерлан присоединит эти территории к своей империи. При его сыне Шахрухе, правителе Хорасана, Мерв вновь начнёт возрождаться. К югу от старого города Шахрух заложит Новый Мерв, который спустя десять лет превратится в красивый, густонаселённый город, с дворцами, мечетями, банями и караван-сараями.

Это произойдёт в начале 15-го века, но уже через сто с небольшим лет Мерву опять придётся воевать. За богатую, плодородную область будут драться иранцы, афганцы, хивинцы и бухарцы. Последние, в конце 18-го века, уничтожат Мерв окончательно.

На месте нынешних безлюдных руин представлялись мечущиеся, обезумевшие от ужаса горожане, падавшие под мечами и стрелами монголов. А позднее - под пулями ближайших соседей-завоевателей. Не давали спокойно жить трудолюбивым, образованным людям.

Покидая развалины и размышляя об увиденном, хотелось благодарить бога, что сейчас, в конце 20-го века, такое не случается в больших, древних и многолюдных городах. А в начале 21-го века подобное произошло в Багдаде и происходит в Дамаске и по всей Сирии. Другие поколения людей, другое оружие, телевидение, спутники, Интернет, а кошмар не прекращается…

Обратный путь вновь проходил через городок Байрам-Али, обязанный своим рождением больным почкам Александра Третьего. Намереваясь лечить болезнь здешним климатом, российский император построил себе здесь имение, вокруг которого сразу начал расти посёлок.

Сам хозяин так и не успел сюда приехать, скончавшись от нефрита, но его сын Николай Второй создал в имении санаторий для больных почками, который успешно работал при Советах и существует до сих пор.

Практические занятия

Теоретические занятия сменились практическими. Сначала они проходили вблизи учебного центра на большом пустыре, похожем на пустыню в миниатюре. Сюда пригоняли самоходные установки разведки и наведения – СУРНы, самоходные пусковые установки – СПУ, радиостанции и прочую технику.

Среди переводчиков ходили слухи, что радары СУРНа пагубно влияют на мужскую половую функцию, которая, надо сказать, волновала нас больше, чем карьера. Стать сексуально несостоятельным в том возрасте казалось ужасным.

Давно служившие в Марах переводчики утверждали, что все преподаватели центра, проработавшие здесь более трёх лет, - безнадёжные импотенты. Мы верили этому и с сочувствием поглядывали на них, вынужденных не только жить в таком месте, но ещё и выполнять работу, лишавшую их основных радостей жизни.

Преподаватели в свою очередь с изумлением взирали на переводчиков, разбегавшихся и прятавшихся при включении локаторов. Поняв, в чём дело, они успокаивали их, уверяя, что радары здесь не включают на излучение, но им не верили.

Обсуждая способы защиты от пагубного облучения, переводчики пришли к выводу, что единственное надёжное средство от него – это «свинцовые трусы». Однако, как они должны выглядеть, как их изготовить и, главное, как в них бегать на практических занятиях, никто толком не представлял. Споры об этом были горячими и долгими, но ими всё и закончилось. Многие с тревогой ожидали возвращения в Москву, но похоже, всё обошлось.

Во время занятий на пустыре молодой алжирец поймал ядовитую змею эфу и устроил с ней целое представление. Он играл с ней, словно с безобидным ужом: разрешал ей ползать по своим рукам, носил её за пазухой и на шее, словно живое колье, и даже совал ей в пасть пальцы, которые она кусала до крови.

Мы были поражены его бесстрашием и, главное, нормальным физическим состоянием после таких экспериментов. Насладившись произведённым эффектом, алжирец объяснил, что он - потомственный змеелов и на его организм змеиный яд не действует. По крайней мере, в таких дозах.

За него переболели его предки, из поколения в поколение вырабатывая иммунитет, да и он тоже приучал своё тело к змеиному яду, подобно царю Митридату. И теперь для него самые ядовитые змеиные укусы - всё равно, что для нас пчелиные. Только бодрят.

Для пущей убедительности алжирец вновь и вновь заставлял змею кусать его руку, и на смуглой коже, подобно крошечным рубинам, выступали капельки крови.

Саша

Однажды в санчасти я познакомился со старлеем-связистом. Это был красавец-атлет южной наружности, года на два старше меня. Его тёмные волосы и чеканное, чуть смуглое лицо с греческим носом, могли принадлежать и кавказцу, и турку, и персу.

Но он оказался потомственным тамбовчанином. А когда я выразил удивление таким фактом, пояснил: «У нас там до хрена таких». И тут я вспомнил мать моего друга детства, красивую темноволосую женщину родом из-под Тамбова.

Звали нового знакомого Саша Холмаков. Был он связист и служил в посёлке Имам-баба, расположенном между Марами и Кушкой. То есть ещё южнее, чем Мары. Интересно, что речь его не отличалась от московской ни произношением, ни лексикой, и вдобавок была бойкой, красочной и интересной.

Несмотря на не лучшее место службы и отсутствие надежды сменить его в ближайшие годы, он был бодр, весел и словоохотлив. Своим остроумием и образностью языка он очаровал весь коллектив санчасти, состоявший, в основном, из молодых женщин. Во многом он напоминал мне Остапа Бендера в исполнении Сергея Юрского.

Саша намеревался закосить на недельку от службы, чтобы пожить в Марах, в городе, который, по его словам, мог показаться Лас-Вегасом после посёлка Имам-баба, где он торчал уже третий год. Его жена и дочка поехали на лето к родителям в Тамбов, а он, в ожидании отпуска, - сюда.

Помимо обаяния, Саша обладал актёрским талантом. Он развлекал меня блестящей имитацией здешней речи и знанием местного блатного жаргона, вроде: «Ара-пацан, в натуре! Не кантуешься на полувялого?» С его лица можно было ваять спартанского воина или древнеримского героя, но когда он изображал кого-то, получалось очень смешно. Это было мастерское лицедейство.

После санчасти мы навестили его хорошего знакомого, начальника военного госпиталя майора Амманяна. Рабочий день к тому времени закончился, и мы устроились в углу госпитального парка с вином, фруктами и гитарой. Заговорили о семейной жизни.

- Вот я со своей женой неразлучно живу уже двадцать лет и до сих пор не знаю, что она за человек, - сообщил Амманян. - Причём, живём очень хорошо, не ссоримся.

Мне запомнилось это высказывание, поскольку мои собственные брачные приключения были уже не за горами, и я часто думал об этом.

- А я свою жену сразу понял, ещё до женитьбы, - откликнулся Саша. - Иначе на кой хрен я женился бы в двадцать два года?! Понял, прочувствовал и не устоял.

- Я в твоём возрасте тоже всё понимал, - усмехнулся Амманян. - А сейчас всё меньше и меньше понимаю. Подожди годков пятнадцать…

- Не знаю, - пожал плечами Саша. - Если бы я её не понимал, стал бы я так круто менять жизнь? У меня одних невест с десяток было. Причём, в одну из них я по-крупному втюрился. Про обычных подруг уж не говорю… А эта, жена моя, была замужем за моим командиром - красавцем, умницей и вообще хорошим человеком. Я - курсант, а он - лейтенант, командир нашей роты. И у меня с ним были прекрасные отношения. И вот так получилось… Инициатива была её. Нет, не мог я в ней ошибиться. И сейчас мы прекрасно живём, хотя и занесло меня к чёрту на рога. Всё равно мы счастливы.

- Дай вам бог, - кивнул Амманян и тихо заиграл что-то на гитаре.

А я с завистью поглядывал на Сашу и надеялся, что и мне так же повезёт со спутницей жизни. Он достал из кейса несколько фотографий, и мы убедились, что жена его в самом деле красавица, под стать ему.

Однако, несмотря на безмерную любовь к супруге, когда она была в отъезде, Саша не прочь был приударить за какой-нибудь сексапильной медработницей или продавщицей. Он объяснял всё «природой» и совершенно не комплексовал по этому поводу.

Он ничуть не расстраивался, когда понравившаяся ему девчушка не являлась на свидание или сразу отвечала отказом. «Так было, и так будет! Это жизнь!» - весело говорил он в таких случаях и тут же переключался на другой объект.

Саша жил в офицерской гостинице, и мы регулярно встречались с ним в городе. Он ходил в белой тенниске, кремовых брюках, такого же цвета туфлях и выглядел, как преуспевающая кинозвезда. Я подарил ему французские тёмные очки, дополнившие этот имидж.

Мы не раз проводили время на так называемой «генеральской» даче на окраине города. Это был небольшой двухэтажный особняк с садом, окружённый высоким и непроницаемым деревянным забором. Дача была необитаемой и весьма запущенной. Видимо, почечников среди генералов не попадалось, и они не жаловали вниманием это место. По крайней мере, летом.

В холле первого этажа стоял бильярд, накрытый полиэтиленовой плёнкой. На ней лежал толстый слой пыли и старого тополиного пуха, заметённого в дом сквозняком и никем не выметаемого. В саду росли яблони, груши и ещё какие-то деревья. Под ними раскинулось буйное царство сорняков. В центре участка находился пустой бассейн, засыпанный прошлогодними листьями. Из него, по всем углам, торчала осока.

Сторож особняка был знаком Саше. Мы давали ему бутылку вина и он говорил нам: «Хоть живите тут, родные мои!» Мы устраивались в саду под деревьями, охлаждали вино под водопроводным краном, раскладывали на столе сыр, хлеб и овощи, жарили на мангале шашлыки и болтали.

Саша развлекал меня описанием своей учёбы, службы и семейной жизни, и я ухохатывался, слушая его. Под Кушку он угодил за то, что солдаты его взвода напились и решили покататься на командно-штабной машине с радиостанцией в кузове. Естественно, разбили и то, и другое. «Пообещали законопатить меня в Кушку, но до неё я чуть-чуть не доехал, - усмехался Саша. – То есть, не всё ещё так плохо».

Однажды он сказал: «Пора возвращаться. Скоро жена с дочкой приезжают - надо всё подготовить». Он пригласил меня к себе в гости в Имам-бабу, пообещав винные реки и шашлычные берега, и объяснил, как к нему добраться.

Пустыня

Начались тренировки в пустыне. В них участвовала истребительно-бомбардировочная авиация, базировавшаяся неподалёку. Чтобы меньше жариться на солнце, рабочий день у нас начинался теперь с восходом солнца, то есть в пять утра, и заканчивать в полдень. На рассвете мы вставали, завтракали, садились в автобусы и ехали в пески.

Там, в нескольких сотнях метров от шоссейной дороги, были установлены палатки, навесы, полевые кухни, радиостанции и деревянные столы, на которых лежали карты, уже не игральные, а военные, топографические. Тут же, на табуретках, стояли баки с питьевой водой.

Наличию воды уделялось особое внимание. Рассказывали, что недавно, во время занятий в пустыне, молодой советский офицер потерял сознание от перегрева организма. Он старался поменьше пить воды, чтобы, как он выражался, не потеть. Выяснилось, что не потеть в таком климате - смертельно опасно.

Сначала беднягу пытались отправить в город на попутке, но ни один местный не остановился, лишний раз продемонстрировав нелюбовь к военным. Пока нашли военный грузовик и привезли больного в госпиталь, он пришёл в безнадёжное состояние. Спасти его медикам не удалось. Причина смерти – обезвоживание и перегрев организма.

К счастью, это был единственный трагический инцидент на нашей памяти, хотя обмороки с преподавателями, переводчиками и обучаемыми в пустыне случались. Не часто, но регулярно, особенно по понедельникам.

Рядом с лагерем выстроилась боевая техника – СУРНы, пусковые установки с ракетами и военные грузовики. Около них суетились алжирцы и индийцы, облачённые в полевую форму. От радиостанций к столам и обратно сновали наши офицеры.

Пустыня, при ближайшем рассмотрении, оказалась совсем не такой, какой я её себе представлял, то есть безжизненной серо-жёлтой поверхностью, волнами уходившей к горизонту и смыкавшейся с небосводом. Такой её обычно показывают в кино: сыпучий песок, в котором по щиколотку тонет нога, отсутствие какой-либо растительности и редко встречающаяся живность, непременно гоняющаяся друг за другом.

То, что я видел из окна вагона или автомобиля, казалось мне полупустыней, по которой проложили дорогу, потому что в настоящей пустыне это сделать невозможно: ей не на чем будет держаться, и её постоянно будет засыпать песок. Но оказалось, пустыни бывают разные.

В этой песок был плотный. По нему легко было передвигаться пешком - нога почти не проваливалась. Присутствовала и растительность - низкорослые скрюченные саксаулы, иссохшие кусты, клочья жухлой травы и зелёные колючки, благодаря которым, если смотреть вдаль, общий тон пустыни был зеленовато-песочным.

Кара-кум – Чёрный песок. Почему его так назвали? Ведь на самом деле он не чёрный, как, скажем, на Канарах, а самый обычный, бежевый. Одни говорят, что чёрным его назвали потому, что он погубил много людей и вообще принёс много горя. Другие утверждают, что так называют тёмные пески, то есть покрытые хоть какой-то растительностью, в отличие от светлых – ак-кум.

Но больше всего поражало богатство здешней фауны, которая, правда, не лезла на глаза или под ноги, но песок был настолько испещрён разнообразными следами, что почти не оставалось нетронутого места. Время от времени можно было увидеть ползущих жуков и перебегающих от куста к кусту ящериц.

Вереницы крошечных ямок указывали, что здесь недавно проползло крупное насекомое. Непрерывные синусоидные следы говорили об изобилии змей и заставляли невольно оглядываться. Следов ящериц, включая варанов, было особенно много.

Попадались отпечатки лап крупных собакообразных. Сначала я думал, что их оставили шакалы, но потом узнал, что таковых нет в Каракумах, зато волки имеются. Они, наверное, и съели всех шакалов, хотя основная их пища – джейраны.

В общем, выяснилось, что пустыня населена так же густо, как и дремучий лес. Большая часть следов оставалась для нас загадкой. Все они были свежими, потому что постоянная, хотя и незаметная, песчаная позёмка быстро стирала их.

На каждом шагу встречались норы всех форм и размеров - от маленьких дырочек, служивших убежищем жучкам-паучкам, до довольно больших – лисьих, вараньих или кошачьих. Говорят, там водились дикие коты. Черепашьи норы представляли собой полукруг – по форме панцыря. Таких нор было множество, однако, к великому разочарованию, черепаху не удалось обнаружить ни в одной из них.

Меня представили преподавателю – добродушного вида майору лет тридцати пяти, одетому в комбинезон. Он сразу повёл меня к СУРНу и четырём пусковым установкам с ракетами. Тут уже топталась группа алжирцев. По команде преподавателя они полезли по машинам, а я спросил, нельзя ли мне устроиться на броне СУРНа.

- Валяй, - равнодушно ответил он. – Только держись крепче.

Сам он последовал за алжирцами в СУРН, а я вскарабкался на его переднюю часть и надёжно ухватился за скобы и прочие железки. Через секунду вся колонна, поднимая тучи пыли, двинулась вглубь пустыни.

Мне понравилось ехать на броне. Гусеничная машина уверенно продвигалась по песку, легко вползала на крутые холмы, мягко съезжала вниз, создавая иллюзию плавания по волнам на большом катере. Попадавшиеся на пути ямы или кочки обваливались под тяжестью СУРНа, и не ощущались ни проваливания, ни толчки с подскакиваниями, ни пробуксовки – ничего, что испытываешь при езде по твёрдой почве.

Приятно было чувствовать под собой такую мощь и устойчивость. Главное, крепко держаться за скобы при боковых и продольных кренах машины. Но и это было захватывающе приятно. Только один раз я чуть было не слетел с брони, когда СУРН разогнался и вдруг резко затормозил на краю обрывистого спуска. Водитель заметил его лишь в последний момент и ударил по тормозам, побоявшись нырять в такую яму. А я чуть было не нырнул.

Мы объехали яму и продолжили путь по-прежнему на приличной скорости. Ящерицы брызгами разлетались с нашего пути, кусты и саксаулы трещали под гусеницами.

Повезло, что перед нами не было других машин и мы не попадали в плотный шлейф пыли и выхлопных газов. А ехать приходилось с открытыми люками, потому что массивные бронированные машины раскалялись, как гусятницы на огне, а кондиционеров в них не было.

Минут через пятнадцать мы прибыли к месту занятий. Алжирцы, как опытные пустынники, повязали лица платками и шарфами, оставив открытыми одни глаза, после чего стали похожими на разбойников из сказки про Али-бабу.

Не успел преподаватель выпрыгнуть из кабины, как под ноги ему кинулась здоровенная фаланга, она же сальпуга. Майор, хмыкнув, сделал шаг в сторону, а оказавшийся рядом алжирец так же хладнокровно наступил на насекомое ногой.

Пусковые установки заняли позиции вокруг СУРНа, метрах в двухстах от него, и началась работа. Преподаватель мне достался необычный. Он сразу попросил выписать ему «русскими буквами» французскую терминологию по его предмету, ходовые команды и тут же начал пускать их в ход. И вообще старался обходиться без переводчика.

Внешне он напоминал дружелюбного медведя из мультиков - крепкий, круглолицый, с бобриком жёстких волос на голове, часто улыбающийся. Передвигался он проворно и вразвалку – один к одному, медведь на ловле лосося. Он сразу поведал мне свою недлинную биографию:

«Под Брянском я родился, в деревне. В школу ходил, работал на ферме. Потом приезжают к нам военные, собирают в клубе мальчишек и говорят: «Давайте, ребята, поступайте в военные училища. Кто в какое хочет. Станете офицерами, форму будете носить! Смотрите, какие у нас сапоги блестящие! Красота! Все девки ваши будут!»

И я решил пойти. Думаю: в какое? В пехоту? Это - по полю бегать. Не-ет! В танке тесно и неинтересно. А в зенитчики - в самый раз. Пушку выкатил, стрельнул, обратно закатил и сиди спокойно. Так я и попал в зенитные войска!» Он весело хохотнул.

- А здесь не тяжело служить? – спросил я. – После Брянска жарковато, наверное…

- Нормально, - махнул он рукой. – По дождю только скучаю. Люблю, когда дождь идёт, а сюда он не ходит…

Работать с ним было легко и приятно, несмотря на чеснок, который он потреблял постоянно, словно спасаясь от нечистой силы. Он быстро заучил выписанные в русской транскрипции французские слова и выражения, и я периодически оставался без работы.

Иногда я слонялся рядом, наблюдая, как он гоняет алжирцев, выкрикивая с русским прононсом: «Плю вит, ребята! Плю вит, я сказал!». Это означало «быстрее». А когда позволяла обстановка, я совершал одиночные экскурсии по пустыне.

В первую же такую прогулку меня подстерегал сюрприз. Через десять минут спокойного шага по песчаной равнине я оглянулся и с изумлением обнаружил, что вся учебная группа, вместе с СУРНом и пусковыми установками, бесследно исчезла.

Местность была абсолютно открытая, а отойти за это время дальше, чем на семьсот-восемьсот метров, я не мог. Получалось, что группа внезапно уехала, не дождавшись меня. «Может, он поехали разыскивать меня, только не в том направлении?» - подумал я.

В растерянности я поспешил назад и вскоре увидел СУРН и пусковые установки. Но они почему-то были в стороне от меня. «Переместились? Или это вообще другая группа?» - думал я, направляясь к ним. Оказалось, это моя группа, но самым удивительным было то, что они не двигались с места за время моего отсутствия.

Как такое могло случиться? Я был абсолютно трезв и даже не с похмелья. И потом понял, что пустыня имела свой секрет. Покрытая буграми и ямами, она выглядела относительно ровной, как слегка волнующаяся морская поверхность, на которой, всё же, далеко видны и крупные суда, и мелкие.

На самом деле, пустыня изобиловала низинами и впадинами, абсолютно не заметными, но такими обширными и глубокими, что пешеход или всадник не увидел бы них конное войско, находящееся в нескольких сотнях метров от него.

Это был удивительный феномен. Удаляющийся от тебя по ровной, казалось бы, местности человек или автомобиль вдруг исчезал в двухстах метров от тебя, потом появлялся вновь и опять исчезал.

В одной из таких впадин незаметно для себя оказался и я, потеряв из вида СУРН, достигавший шести метров высоты и стоявший обычно на холмике. Получался мираж наоборот, когда на ровной, вроде бы, открытой местности не видишь реально существующие рядом объекты.

Открыв эту особенность, я стал уходить довольно далеко от группы, не волнуясь, что её совсем не видно. Достаточно было подняться на холмик, чтобы вновь увидеть их.

Помимо мелких и средних нор, попадались довольно крупные, от которых я тут же спешил удалиться. По размерам они в аккурат подходили для полноценного волка. Теоретически, сюда могли забрести и одичавшие собаки, но уточнять это мне не хотелось.

Как-то из кустов выскочила метровая змея-стрела и бросилась от меня с изумительной скоростью. Аж со свистом! Я впервые увидел это фантастическое существо, хотя давно был наслышан о нём от приятелей, служивших срочную в Средней Азии.

Местные жители рассказывали им, что эти змеи совершают такие стремительные прыжки, что могут пробить тело человека. А сами солдаты утверждали даже, что, попав в обшивку автомобиля, они пробивали её насквозь.

Это было явным и наивным преувеличением, но легенды должны на чём-то основываться. И теперь я увидел, на чём основана эта. Зрелище и в самом деле было впечатляющим.

Змея-стрела превратила своё упругое тело во вращающуюся спираль и, касаясь песка лишь нижними краями её витков, скользила по нему поразительно быстро. Словно летела по воздуху, ввинчиваясь в пространство. Мне показалось, что я вряд ли смог бы догнать её бегом.

Свист возникал, видимо, от трения чешуи о песок. В следующую секунду змея сделала изумительной прыжок, перелетела через куст метровой высоты и скрылась с глаз. И в полёте она действительно напоминала пущенную стрелу. Это было незабываемо.

Я не знал, ядовита она или нет, и, благодаря её пугливости, мне не пришлось проверять это на себе. Позднее я узнал, что всё же ядовита, но кусать человека ей сложно по причине особого устройства пасти. Так что большой опасности я не подвергался. Однако, помимо ползучих и почти летучих гадов, здесь обретались и другие ядовитые создания.

Однажды, подустав, я присел на рассохшийся саксаул. В складках одежды сразу начал оседать мелкий песок, приносимый незаметным, не ощущаемым ветерком. Такое наблюдалось и в городе, но в пустыне проходило быстрее и обильнее. В этих краях песок постоянно накапливался в обуви, карманах и ушах, и по вечерам его приходилось высыпать отовсюду.

От нечего делать я раскапывал веточкой небольшие норки под ногами. Иногда из них выползали ошалевшие жучки и тут же удирали. Но тут из песка вдруг вылез здоровенный скорпион, и я сам чуть было не удрал от него. Тогда я ещё не успел к ним привыкнуть и не знал, чего от них ждать. Вдруг прыгнет, заскочит в штанину, и лови его потом…

Подавив в себе позорный позыв к отступлению, я принялся рассматривать его и даже присел для этого на песок. Почему скорпионы так похожи на раков, которых мы любим с пивом? Только у этих хвост тоньше, длиннее и загнут вверх. Ну и, конечно, они не такие вкусные. Хотя возможно, какой-нибудь таец или китаец возмущённо поспорил бы со мной.

В отличие от жучков, скорпион совсем не испугался меня. Он спокойно ползал у моих ног, выразительно шевеля ядовитым хвостом с кривой иглой на конце.

Я где-то читал, что эти создания могут десятки дней жить под водой без воздуха, не дыша, и обходиться год без пищи. Говорили, что здесь они самые ядовитые, потому что, чем суше среда обитания, тем сильнее их яд.

Сидя на песке, я заворожено наблюдал за ним и вдруг почувствовал острую боль в ягодице. Машинально я подскочил так высоко, что сразу оказался на ногах.

Я был уверен, что меня укусил точно такой же, огромный скорпион, что ползал передо мной. Но, к счастью, это оказалась всего лишь колючка.

Позднее к моим прогулкам по пустыне присоединился Алик. Его преподаватель тоже обходился иногда без переводчика и отпускал его погулять. В отличие от меня, перед Аликом стояла конкретная, ответственная задача: поймать черепаху, которую настойчиво требовал с него малолетний сын.

Вооружившись лопатами, мы принялись раскапывать все попадавшиеся нам в пустыне норы полукруглой формы. Они оказались глубокими и извилистыми, но самое удивительным и досадным было то, что ни в одной из них черепах не оказалось. То ли эти обиталища уже были покинутыми, то ли хитрые создания каким-то образом закапывали продолжение норы, сбивая охотников с толку.

Но Алик, похоже, решил без черепахи в Москву не возвращаться, и упорству его можно было подивиться. Меня это занятие тоже увлекло. Слежавшийся песок копался легко и приятно, и мы быстро углублялись в него метра на два. Потом нора обрывалась, мы выбирались наверх и принимались раскапывать следующую.

Мы резвились с лопатами в пустыне, как детишки в огромной песочнице. Ямы на нашем пути следовали одна за другой, словно воронки после ковровой бомбардировки. Мы походили на полоумных кладоискателей, однако черепашки не ловились. Это было удивительно, но мы не расстраивались и пребывали в отличном настроении. Видимо, прав был Суворов, сказав: «Дабы солдат не разлагался, заставь оного яму вырыть, а потом её зарыть».

Перелопачивание Каракумов продолжалось до тех пор, пока однажды Алик не поймал черепаху прямо в городе, по дороге в столовую. Она спокойно сидела у арыка и нюхала травку. Жила она здесь или сбежала, точнее, уползла от хозяев, осталось тайной.

Пока счастливый Алик рассматривал её со всех сторон, к нему подошли коллеги.

- Это она или он? – пытливо спросил кто-то.

- Тут не разберёшь, - ответил Алик. – Думаю, что он. Черепах.

- Да, непонятно, - озабоченно подтвердил переводчик. – А интересно, как они совокупляются?

- Медленно и печально, по-черепашьи, - ответил другой.

- Конечно, тяжело им всё-таки, - согласился третий. - Как в глубоководном скафандре…

Эта находка положила конец нашим землеройным работам. Алик принёс животное в общагу и посадил в фанерный ящик из-под почтовой посылки. Черепашонок отчаянно скрёбся в своей темнице, не давая нам спать по ночам. Недовольные соседи называли Алика Дуремаром и грозились сварить из его питомца суп.

Черепашка оказалась настоящей ниндзей: однажды она встала, хотя и не быстро, на задние лапы, подпрыгнула, зацепилась передними за бортик, сделала гимнастический выход силой и вывалилась из ящика. Алик понял, что пора отправлять её в путь-дорогу.

Зная, что переправлять животных в таких посылках нельзя, он аккуратно упаковал черепашку вместе с сухофруктами, наделал в крышке дырок, прибил её гвоздями и понёс ящик на почту. Когда приёмщица обвязывала и опечатывала посылку, черепашонок вновь начал скрестись, чем привёл девушку в полное недоумение.

Она несколько раз заглянула под ящик, пытаясь понять причину скрежета, но ничего не увидела. К счастью, черепашка успокоилась, приёмщица тоже, и посылку унесли в хранилище. А спустя несколько дней обитательница пустыни благополучно добралась до Москвы и много лет радовала там детей Алика.

Но он оказался далеко не единственным юным натуралистом в нашем коллективе. Любознательные переводчики таскали из пустыни фаланг, скорпионов, ящериц и селили их в общаге. Недовольные таким соседством коллеги обзывали любителей живой природы зоофилами и требовали их выселения.

Пойманным тварям тоже не нравилось жить в банках, коробках и ящиках, и рано или поздно, порой непостижимым образом, они покидали свои узилища. Но не было известно, покинули ли они общагу. Это держало нас в состоянии перманентной нервозности и бдительности.

Один из курсантов ухитрился поймать в пустыне метрового варана. Из брючного ремня он сконстролил ему поводок и выгуливал его во дворе перед общагой. Варан косолапил по дорожке, кокетливо виляя задом и показывая всем длинный раздвоенный язык.

Когда к нему подходили, он поворачивался боком, грозя ударить приближающегося хлыстообразным хвостом. При этом открывал пасть, усеянную мелкими острыми зубами.

Пользуясь этим, алжирцы бросали ему в глотку щепотку жевательного табака, который сами употребляли постоянно. Варан захлопывал пасть и тут же начинал странно покачиваться. Глазки его закрывались, он вытягивал жилистую шею, приподнимался на всех четырёх лапах и заваливался на бок. Полежав так минуту, другую, он вставал и как ни в чём не бывало топал дальше.

На ночь и на время работы его привязывали к табуретке, стоявшей в проходе у кроватей, где на него однажды наткнулся майор Асов. В первый момент он окаменел от шока, потом взял себя в руки и пробормотал:

- Та-ак… Змеи у нас тут есть. Мыши, в том числе летучие, тоже. Фаланги со скорпионами где-то ползают. Теперь варана притащили… Осталось волка завести… А лучше ишака или верблюда – хоть польза будет.

В тот же вечер рептилию вынесли за город и отпустили, не беспокоясь, будет у него теперь ломка без жевательного табака или нет.

Другие боролись со скукой по-своему. Для имитации взрывов на занятиях использовали взрывпакеты – маленькие картонные цилиндры с торчащим из них бикфордовым шнуром. Их поджигали, накрывали алюминиевой кружкой или тарелкой и отходили подальше. Пакет взрывался, и кружка исчезала в небесах. Летающие тарелки выглядели менее эффектно.

Не повезло одному из «партизан». Наткнувшись в пустыне на волчью нору, он не удержался и бросил в неё зажжённый взрывпакет. После чего наклонился и стал с интересом наблюдать, что будет. Нора, словно пушка, выстрелила в его любопытную физиономию песком, мусором и экскрементами, от которых он потом долго отплёвывался. Но вряд ли он отделался бы так легко, окажись хозяин дома.

Пока переводчики общались с местной фауной, алжирцы и индийцы осваивали зенитно-ракетный комплекс. Операторы обнаруживали летавшие вокруг нас истребители и имитировали ракетную атаку. Истребители, в свою очередь, «атаковали» нас. Один из них порядком напугал меня, подлетев к нам незаметно и бесшумно и с рёвом взмыв в небо недалеко от СУРНа.

Я не мог себе представить, что современный истребитель, который слышно в небе за несколько километров, способен «подкрасться» так скрытно и неслышно. Это достигалась полётом на предельно малой высоте и почти на «сверхзвуке». В этом случае самолёт не видят ни радары, ни люди, а звук опережает его на дистанцию, которую, которую истребитель пролетает в секунду.

Поэтому огромные «миги» и «сушки» появлялись перед нами совершенно неожиданно, словно кошмарная фата-моргана, и тут же с оглушительным шумом взмывали вверх, отчего мы невольно пригибались. Этот приём назывался у них подскоком, во время которого они сбрасывали бомбу по такой траектории, чтобы успеть уйти от взрывной волны и осколков.

Это были мастера своего дела. Их стремительные и ошеломительные атаки создавали у нас ощущение абсолютной незащищённости ЗРК. Вдобавок, приходилось слышать от переводчиков, начитавшихся западных журналов: «Да чего эти «Квадраты»? «Шрайком» нае…нут и всё, нет твоего СУРНа. А если бомбой в ракеты попадут, вообще всех сдует!» Но не так всё было просто. Хотя и не так безопасно. Как в любом бою.

К полудню броня накалялась так, что к ней невозможно было прикоснуться. Работавшая в машине аппаратура поддавала жару, доводя температуру в кабине до восьмидесяти градусов. Я боялся, что не выдержу такого режима, но всё оказалось вполне терпимо. Позднее я узнал, что в финской или русской парилке температура гораздо выше.

Тренировки были изматывающие. Алжирцы быстро уставали и при каждом удобном случае заползали под грузовики - больше тени нигде не было. Оттуда их обычно выгонял командир – алжирский офицер. Не успевшему убежать он мог влепить хорошего пинка, а то и дать по шее.

Помимо своих командиров, алжирцы опасались и одного нашего наставника - полубезумного майора с инсультным прищуром. От каждой ошибки обучаемого он приходил в неистовство, подолгу и страстно матерился и затихал, лишь когда сдавали голосовые связки.

Алжирцам не нравилось работать в пустыне. Как они работают у себя на родине, восемьдесят процентов которой занимает Сахара, непонятно. Им много приходилось слышать о российских холодах и морозах, и кто-то из них был уверен, что наша северная страна круглый год лежит под снегом. А тут такой сюрприз!

Они возвращались с занятий грязные от пота и пыли, измученные жарой и жаждой, и истово клялись, что больше в Россию ни ногой - «ни учиться, ни работать». Теперь, наверное, они ни секунды не сомневались, что вся Россия похожа на большую Марыйскую область… Единственное, что им тогда нравилось там, это брать уроки литературного арабского у наших переводчиков. Это было забавно и приятно наблюдать.

*

Мы приезжали из пустыни после полудня, мылись, обедали, отдыхали и принимались за свои каждодневные дела. Кто-то кипятил воду, кто-то читал, кто-то рисовал, кто-то занимался каратэ.

Женя обычно спал. В Марах он спал всё свободное от работы время, просыпаясь лишь для удовлетворения физиологических потребностей. Может быть, окружающая действительность настолько его удручала, что он не хотел на неё смотреть и предпочитал сновидения? Какие бы события ни разворачивались в общаге, ничто не могло отвлечь его от любимого занятия. В наиболее шумные моменты он, не разлепляя глаз, вяло ругался и просил дать поспать.

Больше всего его беспокоил Слава – очень тихий и воспитанный человек. Обычно он читал, сидя на постели, но наступал момент, когда Славик откладывал книгу, потягивался и кряхтел:

- Эх! На гитаре поиграю…

- На наших нервах, хочешь сказать? – бурчал из постели Женя.

Славик не отвечал на выпады. Музыкальный слух у него отсутствовал начисто, тем не менее, он обожал тренькать на гитаре и мог заниматься этим часами. Женя в это время страдальчески ворочался в постели и стонал:

- Опять кошку за хвост тянешь! Садюга! Чтоб у тебя все струны полопались! Чтоб у тебя гитара рассохлась на хрен!

И лишь единожды я увидел Женю выпившим. Никаких видимых поводов для этого не было. Может, приснилось что-то особенное, может, достали музыкальные экзерсисы соседа, но однажды вечером Евгений покинул своё ложе и исчез. А через пару часов вернулся в компании такого же покачивающегося Славика.

Все уже легли, и свет был погашен, поэтому какое-то время они натыкались на мебель и тихо ругались, ударяясь о неё. Потом Славик сгинул во мраке, а Женя продолжал бродить по комнате, словно по палубе корабля, попавшего в небольшой шторм.

Найдя, наконец, свою постель, он разделся и принял привычное для себя горизонтальное положение. С этого момента и до самого отъезда уже не нарушал своего привычного распорядка.

Другие, желая отдохнуть в уединённой обстановке, покупали всё необходимое и забирались в густые заросли на самом краю территории учебного центра. Здесь была благодатная тень, мягкая трава, на которой приятно было возлечь, и протекал прозрачный, удивительно прохладный для здешних мест ручей. В нём мы остужали шампанское, пиво или сладкое туркменское вино.

Сюда не заглядывало начальство, да и вообще никто не заходил, что создавало очень приятную, умиротворённую атмосферу. Её слегка нарушали мухи, маленькие, юркие и нахальные, едва не лезшие в рот вместе с закуской. Но это была мелочь. Они мешали сосредоточиться на каком-то серьёзном занятии, а на приятной беседе после тяжёлой работы – никогда.

Однажды Алик, я и Сергей пошли в кино. Фильм западного производства 70-х годов назывался «Новые приключения Синдбада» или что-то в этом роде. Зал был пуст. Кроме нас троих, сидели ещё двое мужчин.

Серёжа покинул сеанс, как только погас свет. Он вспомнил рассказ о том, что местные уголовники развлекаются иногда тем, что играют в карты на место в кинозале, после чего проигравший убивает сидящего на нём зрителя.

Это походило на бред, но Серёжа не захотел проверять достоверность местных слухов. А через год он попал в разведку, где его уже стопроцентно и постоянно подстерегала такая опасность. К счастью, бог миловал…

Летуны

Однажды мы познакомились в городе с теми, кто регулярно пугал нас в пустыне своими незаметными и неслышными подлётами, то есть с военными лётчиками.

Мы сидели в шашлычной, когда со стороны рынка вдруг послышались возбуждённые голоса. Это была горячая, отборная ругань. Ругался невысокий крепенький лейтенант-лётчик и немолодой толстый ориентал. Они стояли нос к носу, нахохлившись, как петухи, обмениваясь оскорблениями и дёргаясь от возбуждения.

Исчерпав вербальные возможности, они сцепились. В тот же миг все стоявшие и проходившие поблизости люди восточной наружности, до этого, казалось бы, не обращавшие внимания на ссорящихся, как по команде набросились на лейтенанта и принялись валтузить его чем попадя: сумками, пластмассовыми канистрами, кулаками и ногами.

Мы устремились на помощь коллеге. Однако до того, как мы успели приблизиться, проворный летун выскользнул из бурлящей толпы и, отчаянно матерясь, скрылся за киосками. Каким-то необъяснимым чудом он даже умудрился сохранить на голове фуражку. Его никто не преследовал, и мы вернулись в шашлычную.

Оттуда мы увидели, как лейтенант вскоре вернулся в компании десятка таких же офицеров-летунов. Все они грозной толпой проследовали к месту недавней потасовки, однако никого из обидчиков не обнаружили.

В другой раз я оказался в той же шашлычной за одним столом с несколькими лётчиками. Разговорились. Базировались они на окраине города. В Мары приезжали регулярно на полторы-две недели и совершенствовали свои навыки над здешними малонаселёнными районами.

Жаловались, что из-за феноменальной жары их ракеты класса воздух-воздух с тепловой головкой самонаведения иногда уходят в землю, реагируя на раскалённый песок больше, чем на мишень. Рассказали, как они «атакуют» наши ЗРК и как их самих атакуют местные на отдыхе в городе.

Имам-баба

В один из выходных я решил навестить Сашу Холмакова в посёлке с экзотическим названием Имам-баба. Думаю, что переводится это, как «Имам-отец». Посёлок находился, да и находится сейчас, километрах в двухстах от Маров и на таком же расстоянии от знаменитой тогда Кушки – самого южного города СССР.

Ехать туда можно было поездом или на автобусе. Я выбрал последнее – так было удобнее по времени. Дорога до Имам-бабы занимала часа три, поэтому я стартовал из Маров ранним утром. Трасса проходила вдоль русла Мургаба. Со стороны реки наблюдалась запылённая зелень, а с противоположной – пустыня.

Ничего нового для себя я пути не увидел и вскоре, по причине недосыпа, стал клевать носом. Просыпался на остановках в убогих, пыльных селениях и каждый раз поражался: «И здесь люди живут всю жизнь!» Удивительно, что из-за этих малопрезентабельных мест между Россией и Англией когда-то едва не произошла война. Казалось, было бы что делить! Но это, конечно же, обывательские рассуждения…

Водитель объявил Имам-бабу. Я вышел из автобуса и огляделся. Рядом проходила железная дорога. По одну сторону простиралась пустыня, по другую – крупный посёлок, утопавший в зелени садов. Видны были лишь изгороди да серые крыши домов. Я ожидал увидеть здесь такой же унылый, выжженный солнцем аул, какие мы только что проезжали, и этот вид меня приятно удивил.

Несмотря на ранний час, пекло очень сильно. Не было видно не только людей, но и вообще ни одного живого существа. Спросить дорогу было не у кого. Углядев решётчатую вышку с локатором, я двинулся к ней. Солнце жарило всё сильнее. Сухая, пыльная почва была раскалена, и это ощущалось даже через толстые подошвы.

Посёлок казался вымершим, несмотря на стоявшие у калиток велосипеды и сушившееся во дворах бельё. По-прежнему не видно было ни людей, ни животных - все попрятались от страшного солнца. Не звучал ни один голос.

Однако, углубившись в посёлок, я убедился, что его обитатели, несомненно, ведут активную, трудовую жизнь. Из садов, через заборы, свешивались роскошные яблони, груши, вишни. Торчали кусты смородины, и виноградные лозы обвивали высокие деревянные решётки.

Но больше всего меня поразил российский облик здешних домов и надворных построек. Казалось, я не в туркменской глубинке, у границы с Афганистаном, а в родном Подмосковье, где неожиданно ударила сильнейшая жара.

По бревну я пересёк узкую речушку или широкий ручей, прошёл среди высоких деревьев и оказался у КПП крошечной воинской части. За полуразрушенным забором стояли невысокие казармы и торчала та самая вышка с локатором.

На его антенне преспокойно сидела крупная птица. Похоже, у неё там было гнездо. В ограде зияли обширные бреши, но ворота части были заперты на большой висячий замок. Ни на проходной, ни за ней не было видно ни души. Точно, как в посёлке.

Но военные не дремали. Не успел я приблизиться, как из окна близлежащего строения высунулась взъерошенная голова, посмотрела на меня секунду и исчезла. Вслед за этим из дверей вывалился солдат с автоматом на плече.

Он ещё не успел как следует проснуться и даже не застегнул до конца гимнастёрку, но уже пытался изображать часового. Не очень достоверно. Но всё же это был караул, какой-никакой.

В окне появилась та же голова. Видимо, это был сержант или старшина, желавший узнать, кто и с какой целью нарушил их покой. Я крикнул, что мне нужен Холмаков. Голова с весёлой почтительностью гаркнула:

- А он у себя дома!

- А где это?

- Вот боец вас проводит! – голова кивнула на часового.

Солдат лениво снял с плеча автомат, прислонил его к крыльцу и направился ко мне.

- Пошлите, - пригласил он и зашагал по той же дороге, по которой я сюда пришёл.

Ещё раз проходя мимо здешних домовладений, я никак не мог отделаться от ощущения, что нахожусь где-то в России, недалеко от Москвы, а не в сердце Средней Азии.

Через минуту мы подошли к аккуратному домику, окружённому буйной садовой растительностью и деревянной изгородью, выкрашенной в голубой цвет. Солдат молча ткнул пальцем в калитку, развернулся и поплёлся назад.

Войдя во двор, я увидел открытую веранду, увитую виноградными лозами. Внутри, на раскладушке, спал Саша. Он был в одних плавках. В углу тарахтел допотопный холодильник.

Вдоль стены плотно теснились газовая плита с красным баллоном, тумбочка с телевизором, столик и пара ободранных табуреток. На столе стояла пустая трёхлитровая банка, по которой ползали мухи. Рядом - гранёный стакан и тарелка с яблоками.

Видимо, в жаркие месяцы веранда служила не только кухней, но и спальней. Дверь, ведущая в дом, была открыта, и из-за неё не доносилось ни звука. Я потряс Сашу за плечо. Он с трудом приподнял веки и несколько секунд бессмысленно смотрел на меня. Затуманенный взор его прояснился, и неподвижное, чуть припухшее лицо ожило.

- Володька! Здорово! - воскликнул он, легко вскакивая с раскладушки. - Приехал! Молодец! Сразу нашёл? - Он забегал по веранде, доставая из разных мест посуду, приборы и еду. - Садись! Обедать будем! Я тебя таким вином угощу! Из винсовхоза привезли! Ты такого ещё не пробовал!

Выглядел он неважно, как после продолжительного запоя. Мешки под глазами и общая припухлость смазывали красивые очертания его лица. Запой был не в его стиле. И что-то неестественное чувствовалось в его бурной и, вроде бы, радостной суете. В этом сильном и весёлом человеке просматривалось сейчас что-то беспомощное.

Саша достал из холодильника трёхлитровую банку прозрачного янтарного вина, маринованные помидоры и огурцы, хлеб, сыр и что-то в кастрюле. И тут я понял, что в доме, кроме него, никого нет.

- Семья-то где? – спросил я. – Не приехала что ли?

Саша как-то обмяк, нахмурился и глухо ответил:

- Не приехала. И не приедет.

Он вошёл в дом и вернулся с тетрадным листом в руке.

- Вот, читай…

Он протянул его мне. В письме красивым, но торопливым почерком, с несколькими зачёркиваниями, было написано: «Саша, я больше туда не приеду. Не могу там жить и не хочу, чтобы мой ребёнок жил там. Пока буду у мамы. Если сможешь, перебирайся в другое место, где можно будет нормально воспитывать детей. Я много раз просила тебя об этом, но ты не слушал».

Подписи не было.

- И что ты теперь будешь делать? – спросил я.

- А вот это! - с вызовом ответил Саша, наполняя стаканы вином. - Выберусь я отсюда не скоро. Лапы нет, и на лапу кадровикам нет. Увольняться из армии? Это тоже затянется на год. И с «волчьим билетом» приличную работу нескоро найдёшь. А она - баба видная, долго ждать не будет.

- Ты всё же не горячись, поговори с ней, - сказал я.

- Поговорю. - Он поднял стакан. - Давай, за встречу.

Вино действительно оказалось необычайно вкусным - насыщенным, отдававшим сладким, душистым виноградом. Ничего подобного мне не приходилось пробовать ни до, ни после, поэтому, наряду с дынями и шашлыками, это вино тоже можно причислить к здешним кулинарным рекордам.

Закусывали сыром, хлебом и зелёным луком. В кастрюле оказался тушёный кролик, очень вкусный, особенно в холодном виде. Соленья остались нетронутыми.

- Сам готовишь? – поинтересовался я.

- Всё у соседей покупаю, - ответил Саша. – Кролика, баранину, сыр домашний, компот вот, - он кивнул на банку. - Малина, клубника, вишня…

- Хорошие соседи! – заметил я. – Туркмены что ли?

- Да нет, русские. Земляки, кстати, мои с тамбовщины. Представляешь? Антоновцы сосланные! Участники восстания! Слыхал про такое?

- Да ты что! – изумился я.

- Да! Некоторые ещё живы, старики лет под восемьдесят-девяносто. Дети и внуки их тут живут. Их тут много…

– А я смотрю, тут российское всё! Вот оно что! Ну и как они себя чувствуют?

- Они молодцы, - с гордостью ответил Саша. – Дома хорошие себе построили, хозяйства завели, все фрукты-овощи выращивают, и российские, и местные. Коровы у них, овцы, свиньи, куры, кролики – всё, что хочешь. Ну и в совхозе работают: тоже овец разводят, хлопок, виноград… Вино вот делают! – Саша кивнул на банку.

- Советскую власть ругают?

- Не без этого, - кивнул Саша. – Но благодарны ей за расстрел Тухачевского, который на Тамбовщине орудовал. Высказываются иногда про продразвёрстку, про расстрелы заложников… Но это редко, под этим делом, в основном, – Саша щёлкнул себя пальцем по горлу. – А так они больше о работе думают. Молодцы! Удивляются, как социализм ещё держится при таком отношении к труду.

- В общем, компания у тебя есть, - заключил я.

- Да, всё в порядке, - усмехнулся Саша. - Сослали меня к землякам, хоть и не антоновец.

От грусти его не осталось и следа. Я понял, что он не намерен сдаваться и наверняка что-то придумает. Трёхлитровая банка вина незаметно опустела под разговор.

- Вторую доставать? - спросил Саша, выливая остатки в стакан.

- Почему бы и нет? – отозвался я. – До автобуса ещё три часа. А она как компот идёт. Голова абсолютно свежая.

- Э! – ухмыльнулся Саша, извлекая из холодильника полную банку такого же янтарного нектара. - Ты это вино ещё не знаешь. Оно в ноги ударяет.

- Прямо так и ударяет? – хмыкнул я. – Падаешь, как подкошенный?

- Увидишь, - пообещал Саша, наполняя стаканы.

Вторую банку мы лишь ополовинили: пришло время выдвигаться к автобусной остановке. Самочувствие и настроение были восхитительны.

- Я с тобой поеду, - объявил Саша. - Развеяться надо. Здесь всё равно делать нЕхрена. Заодно зайду к Амманяну, засвидетельствую почтение и проставлю бутылку за проигранный спор.

Он встал, оделся, покидал что-то в сумку и сказал:

- Ну всё. Пошли.

Я попытался встать, но ничего не получилось. Я повторил попытку – тот же результат. Ноги не слушались. При этом голова была ясной, а самочувствие - бодрым. Но ноги едва шевелились. Это было удивительное ощущение! И в очередной раз я вынужден повторить: ничего подобного я не испытывал в жизни ни до, ни после этого.

- А-а! – торжествовал Саша, наблюдая мои несуразные телодвижения. - Понял теперь? Ладно, не переживай. Сейчас пройдёт.

Изумлённый, я смотрел на него, на вино в банке и беспомощно шевелил ногами. Однако, минут через пять я действительно пришёл в нормальное состояние, и мы поспешили к шоссе. Это тоже было поразительно!

Автобус, ехавший в Мары, был забит до отказа, причём, не столько пассажирами, сколько мешками с луком, чесноком и чем-то ещё. Они лежали в проходе, под сиденьями, на задней площадке - везде. Расположившись прямо на них, мы с Сашей принялись за оставшееся в банке вино и продолжили нашу беседу. Ближайшие три часа о ногах можно было не беспокоиться.

В дороге Саша рассказывал о своём общении с местными жителями, очень его любившими и часто приглашавшими к себе домой. В том числе и в юрты. Он говорил, что по торжественным поводам они всем алкогольным напиткам предпочитают водку и делают это так: перед каждым гостем на ковёр кладут нераспечатанную бутылку, и тот сам решает, когда и сколько ему выпить.

Выпивка не полагалась лишь на поминках, куда Сашу тоже регулярно приглашали, честно предупреждая, что в этот раз спиртного не будет и чтобы он позаботился о себе сам. На таких мероприятиях он время от времени выходил из юрты и скрывался в машине, на которой приехал. После чего с удвоенным аппетитом брался за плов, лагман, шурпу и прочее.

В Марах Саша по-прежнему жил в офицерской гостинице, и мы по-прежнему встречались с ним в городе. После таких встреч я не раз возвращался в общагу среди ночи. Ни такси, ни бомбилы не попадались, и идти приходилось пешком, по совершенно тёмным улицам, мимо компаний молодых людей. Одни из которых беседовали, а другие зловеще молчали.

Те и другие внимательно оглядывали меня, иногда спрашивали закурить, но не трогали. Поняв, что я не иностранец, парни расступались, и я продолжал путь.

Потом мне объяснили, что в такие моменты меня, как ни странно, спасали именно дорогие заграничные шмотки и очень дорогие часы. По местным понятиям, так могли одеваться в Марах, и при этом разгуливать по ночам, лишь крупные, успешные и потому уважаемые дельцы. А их трогать опасались.

Вскоре Саша уехал в Имам-бабу, а я – в Москву. Ещё год мы переписывались. Он сообщил, что переводится в родной Тамбов, что восстановил отношения с женой и вообще доволен жизнью. Вскоре наши адреса поменялись, и общение прервалось.

Текинка

В один из выходных дней мы отправились на местную барахолку – огромный Текинский рынок. Его называли Текинкой, точно так же, как Тишинский рынок в Москве называют Тишинкой.

Это гигантское торжище раскинулось на окраине Маров и являлось ровесником города, поскольку возникло в начале 19-го века рядом с первой же появившейся здесь крепостью. Не помню, осталось ли от что-то от неё, но позднее я прочитал, что была она маленькая, глиняная, и жил в ней правитель нового Мерва вместе с несколькими сотнями солдат-хивинцев.

Основанный в 1824 году, город имел жалкий вид, описанный английским посланником как скопище юрт и лачуг вокруг базарной площади. Жители Мерва и его окрестностей противостояли попыткам англичан прибрать их к рукам и кое-как, с помощью хивинцев, отбивались от Бухары и Тегерана. А в 1884 году, как в анекдоте, «пришёл лесник и всех разогнал». И дело кончилось мирным присоединением всей области к России.

Желающим стали бесплатно раздавать земельные участки, люди начали съезжаться сюда из соседних регионов, в том числе из России, и оазис вновь застроился. Уже через год возник небольшой, современный, по тем представлениям, городок Мерв, с фонарями, арыками, магазинами, гостиницами, караван-сараями, церковью и даже синагогой. Подвели туда и железную дорогу.

Потом пришли большевики, и к семидесятым годам 20-го века, то есть к нашему туда приезду, обстановка в Марах являла собой причудливую смесь среднеазиатского уклада жизни со среднерусским, плюс брежневский социализм и электрификация, минус Советская власть.

Эту незамысловатую формулу прекрасно демонстрировала Текинка. Она выглядела безбрежной. Границы её терялись где-то на горизонте. Купить здесь можно было всё – от соли и спичек, до автомобилей и верблюдов. Последних можно было покупать стадами.

Прямо на земле лежали развёрнутые и свёрнутые ткани ярких расцветок, среднеазиатские халаты, тюбетейки, барашковые папахи - угольно-чёрные, белоснежные, бежевые. Из-под полы торговали японскими магнитолами и прочей электроникой, идущей из Афганистана, и открыто продавали здоровенные кинжалы, до полуметра длиной, за которые, по советским законам, полагался реальный срок.

Это было не декоративное оружие, продающееся сейчас на каждом углу, а самое настоящее, из толстой стали, с крепкими костяными рукоятками. Изготовлены они были грубо, но их боевые качества сомнений не вызывали. В рекламных целях ими резали бумагу, шерсть и ткань.

Кое-где продавались старинные монеты, потемневшие и позеленевшие от времени, разных размеров, с различными цифрами, гербами и разноязычными надписями. Будь я нумизматом, наверняка нашёл бы там немало интересного.

Торговцы сидели на земле, подложив под себя кожаные сумки. В них они складывали деньги и из них же выдавали сдачу. В обоих случаях они слегка привставали и запускали под себя руку. Среди торгующих мы с изумлением увидели одного из наших слушателей - индийского полковника в красивой чалме и форме-сафари без знаков различия.

Он преспокойно стоял с блоком «Мальборо» в одной руке и очаровательными женскими трусиками в другой. Видимо, считал коммерцию вполне нормальным занятием в свободное от службы время. К нему то и дело подходили местные и пытались с ним беседовать.

К нам тоже обращались с предложением купить у нас импортную одежду, ковры, валюту, золото и прочие драгметаллы в любом количестве. Но нам нечего было предложить здешним купцам и деловым людям.

Тут же большими ножницами стригли овец. Животные возмущённо блеяли и взбрыкивали, недовольные, что их раздевают при всех. Можно сказать, лишают шубы. Хорошо хоть, не последней.

Звуковым оформлением этого масштабного зрелища служили крики торговцев, рекламировавших товар, какофонические вопли ослов, кудахтанье кур, рёв верблюдов и отчаянный торг покупателей. Это был настоящий Древний Восток, только с другими, современными товарами!

Выборы

В один из воскресных дней в Марах, как и по всей стране, проходили выборы депутатов Верховного Совета СССР. От советских граждан требовалось в течение дня, желательно до обеда, отправиться на избирательный пункт и проголосовать за указанных, безальтернативных кандидатов на почётный пост.

Военные должны были проделать эту нехитрую операцию как можно раньше, с момента открытия избирательных пунктов в частях и подразделениях Советской Армии и Военно-морского Флота. То есть с семи утра. И уж никак не позднее девяти: два часа отводились на неизбежную очередь к урнам для голосования.

Для некоторых офицеров учебного центра, как штатных, так и прикомандированных, это создавало определённую проблему, поскольку накануне была суббота, конец трудовой недели и укороченный рабочий день со всеми вытекающими последствиями. Трудновато было подняться в такую рань, а кому-то ещё добираться к месту службы из города.

Я, вместе с другими дисциплинированными переводчиками, проснулся в требуемый час, сбегал на избирательный участок, в клуб учебного центра, изобразил голосование за неизвестного мне человека, после чего все мы вернулись в общагу и вновь нырнули в постельные принадлежности, чтобы доспать положенное время.

Кто-то скажет: «Как тебе не стыдно?! Голосовать непонятно за кого! Не по воле сердца!» Кто не в курсе, читайте дальше. Около десяти утра меня разбудили, так и не дав выспаться. У постели стоял взмыленный секретарь комсомольской организации части. Глаза его лезли на лоб.

Это был двухгодичник-мгимошник, невысокий, худенький брюнет, смазливый и чрезвычайно бойкий. Звали его Евгений Полевой. Впоследствии он прославится на весь мир, правда, не самым выигрышным образом и к тому же посмертно.

О судьбе его увлекательно повествует Википедия под заголовком «Массовое убийство в Лувесьенне», а также ряд других интернет источников. В России даже сняли документальный фильм о нём, где его трудно узнать из-за солидной прибавки в весе.

К началу девяностых он стал бизнесменом международного масштаба и погиб во Франции при загадочных обстоятельствах, не прояснённых по сей день. А тогда он лишь готовился к своей будущей роли, исполняя обязанности секретаря комсомольской организации учебного центра.

- Это ты Добрин? – спросил он, переводя дух.

Я сразу же чистосердечно признался, не понимая ещё, в чём дело. Секретарь всем своим видом хотел показать, что произошло событие, доселе не виданное и не слыханное здесь.

- Ты до сих пор не проголосовал!!! – выпалил он, задыхаясь. – С ума сошёл?! Там весь политотдел на ушах стоит! Из комсомола хочешь вылететь?

- Я проголосовал, - недоумённо возразил я. – Вместе со всеми ходил два часа назад.

- Проголосовал? А почему твоя фамилия не отмечена?

- Не знаю. Должны были отметить, когда бюллетень давали.

Я встал с постели, понимая, что поспать уже точно не удастся.

- Все мы голосовали, - сонно сообщил Слава с соседней койки. – И он тоже.

- Там фамилии проверили - твоя не отмечена, - бубнил своё секретарь, но уже спокойнее. – Велели тебя разыскать…

- Голосовал он! – категорично заявил Виталик. – Я могу подтвердить.

- Точно? – переспросил секретарь, оглядывая проснувшихся курсантов. – Ну ладно, пойдём, - пригласил он меня. - Сам всё расскажешь…

И мы с ним направились в клуб. Он располагался на другом конце территории, и у нас было время побеседовать.

- Пойми, это ж политической дело! – продолжал Полевой, видимо, оправдывая свою недавнюю ажитацию. – До самого верха дойти может! Загранкомандировки зарубят! Пожизненно невыездным сделают! И загонят за Можай служить!

- Да знаю я всё, - отвечал я ему.

На душе было гнусновато. Необходимость отбиваться от идиотского, вдобавок, незаслуженного обвинения огорчала и злила одновременно. Теперь всё зависело от уровня интеллекта обвинителей, которые могли запросто пришить мне политическое дело и радикально поменять мою жизнь. Причём, не в лучшую сторону.

О приближающемся конце этого маразма тогда ещё никто не догадывался, и не пойти на такие выборы без уважительной причины, означало для советского военнослужащего конец карьеры. То есть в моём случае карьера могла закончиться, даже не начавшись.

А мои уверения, что я голосовал, могли быть восприняты как сознательная попытка обмануть, дабы уклониться от важного политического мероприятия. Следующим шагом в этом направлении могло быть лишь требование «Долой советский режим!»

Поэтому ощущал я себя тревожно. Никто не мог знать, удастся ли мне доказать мою правоту. Лопух, не отметивший меня в списке, вряд ли выступит в мою защиту, даже если и вспомнит, что я голосовал. Тогда ему придётся признать собственную вину. В общем, это недоразумение могло осложнить мою дальнейшую советскую жизнь.

Видя моё состояние, Полевой смягчился и попытался меня утешить:

- Да погоди расстраиваться. Если голосовал, ничего не будет. Объяснишь всё, ребята твои подтвердят… Тут некоторым такие дела с рук сходят, что диву даёшься… Отмажешься… В крайнем случае бюллетени потом посчитают и увидят, что все на месте.

Мне вспомнился описанный где-то случай, как в сталинские времена избиратель случайно испортил свой бюллетень - то ли черканул ненароком по фамилии единственного кандидата, то ли кляксу на его портрет поставил.

Словом, учинил нечто страшное. И настолько перепугался, что съел свой бюллетень прямо в кабинке для голосования, за шторками. А в урну бросил пустую бумагу. Потом бюллетеня не досчитались и нарушителя разоблачили.

Мой случай оказался проще. Опытный в таких делах Полевой оказался прав: всё быстро уладилось. Кто-то подтвердил, что видел меня на избирательном участке, и инцидент был исчерпан. Однако, он оставил у меня очередное неприятное впечатление о тогдашнем политическом режиме в стране. Было в нём хорошее, но было и такое.

Второй раз я общался с Полевым во дворе санчасти. Увидев, что беседую на скамейке с симпатичной девушкой-врачом, объектом вожделения и ухаживаний многих переводчиков, он одобрительно подмигнул мне:

- Правильно! Молодец! Нечего всяким там питерским и киевским уступать!

Как потом выяснилось, он до недавнего времени был минским.

Особист

Один из наших, Лёша, записывал на бумагу всё интересное о Марах. Впечатлений было много, и ему пришлось завести для этого специальный блокнот, с которым он не расставался ни на работе, ни на отдыхе. Записей становилось всё больше, но в один прекрасный день блокнотик его пропал.

Лёша обегал все места, где мог его оставить или выронить, опросил переводчиков, преподавателей, слушателей, обслуживающий персонал, но тщетно. Его удивляло, что дешёвая, замызганная, к тому же, использованная записная книжка могла кого-то заинтересовать. Наивный Лёша!

Вскоре в нашей комнате появился гость – майор лет сорока, с добрым румяным лицом, внимательным взглядом и обширной лысиной, которую он периодически вытирал платком. Мы уже знали, что это - местный особист, и держались соответственно.

После слов приветствия майор как-то без перехода начал рассказывать нам, что Мары – вполне приличный и гостеприимный город, такой же, как и тысячи других в СССР. Мы молча слушали, не вступая в дискуссии и пытаясь понять, куда он клонит. А когда он достал из кармана блокнот Лёши, всем всё стало ясно.

Не спрашивая, кто его владелец, он сразу обратился точно по адресу:

- Ну зачем вы пишете эту ерунду? Тюрьмы, зэки, драки… - Майор протянул блокнот Лёше и продолжал спокойным, ровным голосом: - Это наш советский город. Есть в нём проблемы… Ну и что? И люди в нём хорошие. Вот я здесь живу пять лет, и ничего – хожу спокойно, никто меня не трогает. А есть места и похуже…

Последняя фраза нам не понравилась. Возможно, начальник особого отдела ничего особого не подразумевал, но прозвучала это настораживающе.

- А тут вы ещё высказывания здешних начальников записываете, - продолжал он. - Ну, ошибаются люди. А вам бы только высмеять человека.

Наше молчание красноречиво свидетельствовало, что нам очень стыдно за такое легкомыслие. В конце монолога майор миролюбиво предложил:

- Пишите о чём-нибудь хорошем. В мире так много прекрасного…

Он улыбнулся нам на прощание и вышел.

С тех я ни разу не видел, чтобы Лёша записывал свои впечатления о чём бы то ни было. Внимательные они были, сотрудники могучего ведомства. Ни одной мелочи не упускали. Как они проглядели развал государства, занимавшего шестую часть земной суши, непонятно.

Домой!

Незадолго до возвращения в Москву нам, наконец, сделали подарок - присвоили младших лейтенантов. Для вручения офицерских погон в Мары прибыл лично начальник западного факультета.

В марыйском аэропорту ему сразу же испортили настроение. Здешние таксисты отказались везти его по счётчику, да ещё и нагрубили. На них не произвели впечатления ни алые лампасы, ни генеральские погоны, ни Звезда Героя Советского Союза.

Потом начальник факультета два дня не выходил из гостиницы, проходя неизбежную акклиматизацию, и наконец, в торжественной обстановке осуществил то, для чего и совершил это дальнее и нелёгкое путешествие.

Новые погоны мы обмыли невероятным количеством шампанского. Гуляла вся общага. Дынные и арбузные корки, вперемешку с бутылками, потом долго выносили носилками.

Вручённые нам погоны предназначались для офицерского кителя, которого у нас ещё не было. Офицерских погон на рубашку в Марах найти не удалось - были только сержантские. Мы прилепили к ним по одной маленькой звёздочке и стали младшими лейтенантами - настоящими мамлеями. Начальство посмотрела на это снисходительно.

*

Урядник всё же преподнёс нам прощальный сюрприз. Перед этим он отличился тем, что пьяный, среди ночи въехал к нам в комнату верхом на переводчике-«партизане», лейтенанте лет двадцати пяти. Как-то он сумел его запугать, и тот покорно возил его на себе по общаге.

Урядник хотел произвести на нас впечатление, показать, какой он крутой, и другого способа для этого не нашёл. Такая у него была ментальная программа - подавлять тех, кто слабее физически или морально, подчинять их себе, и издеваться над ними.

К курсантам он тоже внимательно приглядывался и периодически тестировал их на прочность, но, хотя они были моложе его и не прошли ещё суровой школы жизни, с ними у него ничего не получилось. Однако представляю, как этот урод отыгрывался на несчастных солдатиках, отданных под его начало.

Его ночная джигитовка на «партизане» была прервана нашим предложением пойти или поехать в известном направлении и как можно быстрее. Урядник опять ничего не понял, но его затаённая обида на нас росла.

Спустя пару дней выпивший обормот мешал нам смотреть в ленкомнате телевизор. Всё норовил устроить с кем-то разборки. Ему сказали, что не надо шуметь, потом повторили, а на третий раз опять послали в том же направлении. Ленкомната была полна народа, и такого публичного оскорбления Урядник вынести не смог.

Урядник молча вышел, но через минуту вернулся. В руке у него была ракетница со взведённым курком. С перекошенным лицом он приблизился к Алику, который только что указал ему направление движения, и приставил оружие к его груди.

По лицу Урядника было видно, что он не пугает и готов выстрелить. Несомненно, он так и сделал бы, если бы сидевший рядом Аркаша не ударил его по руке. Всё происходило очень быстро. Ствол ракетницы соскочил с груди Алика, в следующий момент Аркадий ухватился за него и вывернул оружие из руки Урядника. Двое других тут же заломили ему руки. Урядник взвыл.

Самым удивительным было то, что Аркаша, в отличие от многих, никогда не занимался боевыми искусствами и вообще не отличался боевитостью. Но тут он проявил себя настолько быстро, смело и ловко, что все поразились.

А ведь это был настоящий подвиг, потому что выстрел мог достаться ему. Ракетница была заряжена, и известно, что бывает, если выстрелить из неё в упор в обнажённое человеческое тело. Аркаша оказался рядом с подонком и не оплошал. Он по-настоящему спас Алика, если не от смерти, но от увечий.

Уряднику за это ничего не было, по крайней мере до нашего отъезда. Думаю, и потом не было.

*

Настал день вылета в Москву. Автобус забрал нас у общаги и направился в аэропорт. Проезжая по мосту через Мургаб, кто-то сказал:

- Может, монетку в воду бросим?

- Сейчас мы тебя бросим! – заволновались курсанты. – Типун тебе на язык!

Самолёт взлетел. Без сожаления смотрели мы из иллюминаторов на спёкшийся от жары город. В Москве, несмотря на прохладную, дождливую погоду, я ещё несколько дней потел по инерции. Мне по-прежнему было жарко и днём, и ночью. Организм и подсознание никак не хотели отвыкать от марыйского пекла.

Мары сегодня

Сейчас Мары сильно изменились к лучшему. Я не был там с советских времён, но сужу по фото и роликам в Инете. Поражаешься, насколько похорошел город, и ничего не узнаёшь. Это приятно. Надеюсь, нравы там теперь тоже другие, под стать красивой архитектуре и широким, чистым проспектам.

Мой приятель, очень серьёзный человек, регулярно бывавший в Марах в девяностые годы, сообщил, что власти Туркмении радикально и жёстко подчистили республику от криминала. Особенно Мары. Возможно, так оно и есть. По крайне мере, в 2012 году город был даже объявлен культурной столицей СНГ. То есть и нашей тоже!

Мерв для туркмен - национальная святыня. Туда совершают паломничества, чтобы почтить память предков. Мары – главный центр газовой промышленности Туркменистана. В городе немало заводов - машиностроительный, авторемонтный, хлопкоочистительный, кожевенный, сахарный, пивоваренный, молочный, а также по производству азотных удобрений.

Плюс несколько фабрик и два комбината по самым разным профилям. Да ещё и конезавод впридачу, где разводится знаменитая ахалтекинская порода. Можно сказать, промышленный центр. Пятая цивилизация возрождается?

Copyright © Владимир ДОБРИН 2013 Все права защищены

Желающие что-то добавить или прокомментировать могут писать по адресу: dobrinvladimir@gmail.com

Владимир Юрьевич Добрин Запад – 78:

Наследники пятой цивилизации

Военный институт иностранных языков, главный учебный корпус, коридор на шестом этаже. Утро 9-го марта 1977 года. Развод четвёртого курса западного факультета. Начальник курса стоит перед строем и тихо, словно сам с собой, говорит что-то об учёбе и дисциплине. Его никто не слушает. Невыспавшиеся курсанты смакуют в памяти детали прошедшего накануне женского праздника, а это гораздо интереснее.

Начальник невысок, безголос и выглядит застенчивым. Редкие качества для командира. Но человек он хороший, к тому же, слушатель ВИИЯ. Говоря с курсантами, он беспрестанно оглядывается, как бы сзади не подкрался начальник факультета и не начал воспитывать его самого. Однажды такое случилось. Наконец он отпускает курс, а французскую группу приглашает к себе в кабинет.

Обычно такое происходит перед командировкой. «Куда на этот раз?» - напряжённо гадают «французы», идя за начальником. Полгода назад они вернулись из Алжира после годичной стажировки, которая им так понравилась, что они с удовольствием постажировались бы ещё. Там же или в подобной стране.

Особенно им хотелось побывать в Королевстве Марокко, которое арабисты забавно называли Аль МамлЯка аль МагрибИя. Незадолго до этого оно закупило у СССР какое-то вооружение, и туда стали направлять военных переводяг. Пока по одному, но мы очень надеялись, что их число будет расти.

И вот в кабинете начальника мы слышим: «Собирайте чемоданы, друзья. Едете в Марокко, мне сказали, на шесть месяцев». Мы радостно переглядываемся. Восторгу нашему нет границ. Мы не верим своим ушам. И правильно делаем, потому что те, кто сидит ближе к начальнику, каменеют и недоумённо таращат на него глаза.

Начальник курса говорил, как всегда, тихо и не очень внятно и в реальности произнёс следующее: «Едете в Мары, как мне сказали, на шесть месяцев». Психологам известен феномен, когда человеку слышится и видится то, о чём он сильно мечтает.

О городе Мары, затерянном в пустыне Каракумы, мы, естественно, не мечтали. И даже не думали о нём, потому что до сих пор туда посылали лишь арабистов. Там находился учебный центр для иностранцев, осваивавших зенитно-ракетный комплекс «Квадрат».

Место это считалось, наверное, самым неудачным из всех, куда заносило виияковцев. Ни о какой другой точке мира, включая места боевых действий, они не рассказывали столько ужасов и неприятных вещей, как о Марах. (Правильно будет «о Мары», поскольку это название не склоняется, однако в ВИИЯ его всегда склоняли, в прямом и переносном смыслах, и у меня не повернётся язык и не поднимется рука нарушить традиции.)

Итак, о тогдашних Марах. Город расположен в Каракумах - четвёртой по величине пустыне мира, в оазисе на берегу реки Мургаб. Слово «оазис» звучит заманчиво, привлекательно. Перед глазами сразу встают ветвистые пальмы, бросающие тень на травку, цветущий кустарник, под которым журчат прозрачные ручьи и речки, а за изумрудно-зелёными зарослями сверкает голубое озёро. А вокруг этих райских кущей - раскалённый песок, насколько хватает глаз.

Мары выглядят иначе. Растительность там есть, но скудноватая, до райской далеко. Разве что в садах, где за ней ухаживают, она выглядит убедительно. Река Мургаб, текущая из Афганистана, узкая и грязная. Говорили, что по ней иногда проплывают трупы, в том числе человеческие. А вот что касается песка, он действительно имеется - на сотни километров в любом направлении от города и, мало того, в изобилии витает в воздухе.

В тот период население Маров насчитывало около сотни тысяч человек. Что касается его состава, то по визуальным ощущениям преобладали представители Средней Азии, но было немало русских, украинцев, татар, армян, азербайджанцев, курдов, молдаван и многих других, включая немцев. Примерно, как в нынешней Москве.

Но если в Москву все едут по доброй воле, то в Мары – далеко не всегда. Богатство тамошней национальной палитры объяснялось тем, что туда ещё с царских времён массово и поодиночке ссылали провинившихся со всех уголков Российской, а потом и Советской империй. В городе находились три или четыре тюрьмы, причём сидельцев за какие-то заслуги регулярно отпускали погулять в город. Таких называли свободно-расконвоированными.

Бежать они не пытались: одни не хотели, другие не могли - кругом пустыня, населённая змеями, скорпионами и фалангами. Немногочисленные дороги контролировались пограничниками, потому как неподалёку - Иран и Афганистан.

В ВИИЯ о Марах ходили слухи, сравнимые с тем, что советские СМИ сообщали о Чикаго и Палермо. Виияковцы-арабисты подтверждали их, привозя оттуда рассказы об избиениях, ограблениях и изнасилованиях, случавшихся зачастую среди бела дня. Жертвами этих безобразий, за исключением изнасилований, часто оказывались военные, в том числе переводчики. В городе нередко и убивали, но военные в такие истории пока не попадали.

«Там постоянно кого-то мочат, - рассказывает побывавший в Марах виияковец. - Милиция куплена. За две тысячи любое дело закрывают». (В то время речь могла идти только о рублях, и озвученная сумма составляла примерно тринадцать или четырнадцать среднемесячных советских зарплат.) Тогда это казалось нам такой экзотикой!

Ситуация осложнялась тем, что тамошние жители очень не любили военных. Возможно, это объяснялось историей тех мест, на которые издревле посягали завоеватели. Среди прочих здесь отметились настоящие знаменитости, вроде царя Дария, Александра Македонского, Чингисхана и Тамерлана. Были ещё китайцы, арабы, бухарцы… Присоединение этих земель к России произошло мирным путём, но не без участия армии. А их удержание после октября семнадцатого года уже не обошлось без вооружённых столкновений.

В общем, нелюбовь к чужакам в военной форме копилась там не одно тысячелетие и к моменту нашей командировки не успела остыть в столь жарких краях. Говорили, будто местные аксакалы до сих пор показывают внукам фотографии российских и советских военных, чтобы потомство знало своего заклятого врага.

Одна из новейших легенд рассказывала, как за несколько лет до нашего прибытия в пригороде Маров стояла воздушно-десантная дивизия, и командир её подвергся в городе болезненным побоям. Обращался ли он в местную милицию с жалобой или посчитал это бессмысленным, но в итоге отреагировал он нестандартно: разрешил своим десантникам ежедневные и массовые увольнения в город.

Здоровые, отчаянные хлопцы, набегавшиеся по полосе препятствий и наползавшиеся по горячему песку, хлынули в город. Проходя школу выживания в пустыне, они ловили и ели змей, поджаренных на промасленной ветоши, запивали их тёплой водой из фляги, а теперь, в Марах, они вкушали шашлык из молодого барашка под пиво.

Местному криминалитету не понравилось такое количество голубых беретов в городе. Они начали было задираться, но первые же стычки показали, кто теперь здесь хозяин. Днём десантники тренировались в пустыне, вечером - в Марах, в условиях населённого пункта.

ВДВ заняли город, абсолютно не интересуясь почтой, вокзалом и аэропортом, и сосредоточились исключительно на развлекательном секторе. Здешние авторитеты не пожелали делиться пространством. А в Марах их было немало. Они съезжались сюда со всего Союза, высланные или по доброй воле, привлечённые возможностями контрабанды, наркотрафика, отсутствием паспортного режима и законности, а также удалённостью от центральных властей.

Они составляли внушительную силу, однако физическое сопротивление ни к чему хорошему для них не привело. Тогда они пошли другим путём: надавили на местные коррумпированные власти, те пожаловались в Москву на «засилие десантников», и из столицы прибыла комиссия, чтобы проверить тревожный сигнал.

Присутствие «голубых беретов» в городе подтвердилось. Правда, драк с их участием зафиксировано не было за отсутствием к тому времени желающих меряться с ними силами. Тем не менее, после визита комиссии дивизию передислоцировали подальше от Маров, и всё вернулось на круги своя.

Незадолго до нашей командировки в Мары тамошним офицерам перед выходом в город рекомендовалось брать с собой пистолет. В целях безопасности. Однако после нескольких инцидентов со стрельбой и раненными ношение оружия запретили и порекомендовали вообще не выходить в город в военной форме. Да и в гражданке появляться пореже. Опять же в целях безопасности.

Пренебрегшие рекомендацией рисковали попасть в трудную ситуацию. Периодически случалось, что за одиноким военным гналась по улицам толпа местных, и туго ему приходилось, если он не успевал вовремя перемахнуть через забор части.

В результате в одной из институтских стенгазет того времени появился рисунок, изображавший курсанта, вскочившего с постели с вытаращенными глазами и в поту. «Ему снятся кошМАРЫ» - гласила надпись. Посвящённые оценили шутку.

К вышеперечисленным ужасам прилагалась страшная летняя жара, в которую мы как раз и попадали. В общем, перспектива провести в тех краях несколько месяцев выглядела малопривлекательной, залететь туда на несколько лет – казалось трагедией.

Были, правда, и плюсы. Побывавший там преподаватель испанского говорил: «В Марах есть две прекрасные вещи – дыни и шашлыки. Ничего подобного мне нигде не приходилось пробовать, даже в лучших ресторанах Москвы». Но это было хилым противовесом. Туда не хотелось ехать ни за какие коврижки, дыни или шашлыки.

Сидя в кабинете начальника, мы лицемерно канючили:

- А как же учёба! И так из-за Алжира целый год потеряли! Теперь совсем отстанем! Сколько можно разъезжать?!

Но начальство припасло для нас и приятную новость: пообещало присвоить нам после Маров младших лейтенантов. Как говорили в ВИИЯ, мамлеев. Теперь из-за длительных командировок нам предстояло учиться в институте шестой год, а по новому положению в звании курсанта можно было пребывать максимально пять лет.

То есть подразумевалось, что на пятом курсе мы будем учиться в качестве офицеров, что резко повысит нашу платёжеспособность, а также избавит от увольнительных записок, проверок внешнего вида и прочего мурыжева. Это подняло нам настроение. К тому же, мы утешали себя мыслью, что отправляемся в исторические места, воспетые известными поэтами и путешественниками древности.

Ведь всего в тридцати километрах от города Мары простираются развалины Мерва - древней цивилизации, упомянутой в знаменитой Бехистунской надписи, что красуется на высокой скале на территории современного Ирана.

Она была высечена две с половиной тысячи лет назад по приказу «царя царей» Дария и на древнеперсидском, эламском и аккадском языках возвещала о его победах над странами и народами. Послание повествует и о восстании в некой стране Маргуш, о его подавлении, после которого Дарий объявил миру: «Страна стала моей».

Это и был Мерв, признанный ныне пятым центром древнейшей цивилизации, наряду с Месопотамией, Египтом, Индией и Китаем. Когда-то он достигал такого расцвета, что казался современникам поистине волшебным местом. В Сказках Тысячи и Одной Ночи он упоминается как величайший и богатейший город, которым управлял «хозяин всех сокровищ мира халиф аль-Мамун», сын знаменитого халифа Гаруна аль-Рашида.

Реальная история Мерва тоже походила порой на чарующую сказку. Лежавший на Великом шёлковом пути, он вёл торговлю со всем известным тогда миром. Его бесчисленные караваны шли через Хорезм, Согдиану, Нишапур, Герат, попадая в Китай, Индию, Малую Азию и Европу.

Была эпоха, когда Мерв слыл одним из важнейших центров исламского мира, наряду с Багдадом, Каиром и Дамаском. Он славился искусством мастеров и был известен как очаг культуры и науки. В нём имелась целая дюжина библиотек, несомненно богатых, если лишь в одной из них, по словам арабского географа Йакута ибн-Хамови, хранилось сто двадцать тысяч книг.

В Мерве работала астрономическая обсерватория, и Омар Хайам, дорогой и близкий не только поклонникам наук и стихов, но и весёлым пьяницам всего мира, создавал здесь знаменитый сверхточный календарь. И, кончено же, слагал свои бессмертные рубаи.

Позднее неуёмные завоеватели в несколько заходов уничтожили великую цивилизацию. Последние из них, бухарцы, разрушили плотину, веками снабжавшую Мерв водой, в результате русло Мургаба сместилось на тридцать километров к западу. Вместе с ним переместились и остатки жителей. На новом берегу они воздвигли небольшую крепость, вокруг которой и поселились.

Произошло это в начале 19-го века. А в конце его, в 1884 году, там был основан город Мары - один из форпостов России в Средней Азии. Но ещё до 1937 года этот малоприметный населённый пункт носил гордое и прославленное в веках имя – Мерв.

Получалось, что в историческом смысле Мары гораздо круче Марокко. Просто никакого сравнения! Но из головы не выходил рассказ, как в наше время на мосту через Мургаб сидят иногда крепкие ребята и спрашивают одиноко бредущих военных: «Ара, майка есть?» Услышав, что есть, они говорят: «Тогда рубашку снимай - в майке походишь». Несогласные летят в Мургаб и добираются до берега вплавь. Не хотелось такому верить, но… рассказывали.

Copyright © Владимир ДОБРИН 2013 Все права защищены

Желающие что-то добавить или прокомментировать могут писать по адресу:

dobrinvladimir@gmail.com

Часть 2

В один из первых дней апреля, около полудня, мы стояли на перроне Казанского вокзала рядом с самым обычным по виду пассажирским поездом. На его вагонах было написано: «МОСКВА–МАРЫ». Надписи эти как-то не радовали глаз, в отличие, к примеру, от словосочетаний «МОСКВА–СОЧИ» или «МОСКВА–АДЛЕР».

До этой командировки никто из нас даже не подозревал о существовании столь непривлекательного поезда. И, похоже, не только мы испытывали подобные чувства, потому что пассажиров в нём почти не было. Если не считать одиночек, изредка мелькавших вдалеке. Раньше такого видеть не приходилось. Обычно, вдоль отходящего состава шумно толпятся отъезжающие и провожающие, деловито снуют носильщики. Здесь же царило зловещее безлюдье. Казалось, поезд уходит в никуда.

Одного из нас, Олега, провожала жена. Остальных – будущие невесты. Последние выглядели растерянными: бракосочетание отодвигались минимум на полгода, а за такой срок могло произойти всё, что угодно. Легкомысленные женихи, как показывал опыт, способны выкинуть в командировке любой номер, вплоть до женитьбы на тамошней чаровнице.

Только Виталик и его девушка успели подать заявление в загс. За неделю до известия о командировке. А регистрация брака выпала как раз на день отъезда. Но начальство смилостивилось и разрешило Виталию ехать в Мары тремя днями позже. Будущие супруги выкроили время, чтобы проводить нас.

Мы же, отъезжающие, особенно не грустили. Конечно, менять безопасную и комфортабельную Москву на Мары даже на время не хотелось, но путешествие в своей компании всё же увлекало. И мы хорошо к нему подготовились: бутылки то и дело звякали в наших сумках, чемоданах, рюкзаках и даже карманах.

На входе в вагон билеты не проверяли. Молодой проводник среднеазиатской наружности был занят делом - торопливо перетаскивал к себе в купе мешки, доставленные какими-то подозрительными, шустрыми личностями. Деловые люди то и дело озирались, но на нас не обращали ни малейшего внимания.

Вагон был плацкартным. Вдевятером, мы заняли два отсека и одно место в коридоре, рассовали багаж, осмотрелись и убедились, что кроме нас в вагоне никого нет. Это было удивительно. Поезд уходил в Мары лишь раз в трое суток, и, несмотря на это, желающих ехать туда не было.

Состав тронулся. Проводник, закончив возню с мешками, попросил нас предъявить билеты. Видимо, курсантская форма вызвала в нём чувство жалости. Предлагая нам постельное бельё, он произнёс извиняющимся тоном: «Рубль стоит, но лучше взять, ребята… Трое суток в дороге. Хоть раз в жизни поедете по-человечески».

Похоже, пассажиры этого маршрута, невзирая на его протяжённость, редко пользовались данной услугой, и проводнику приходилось убеждать их в преимуществах таких предметов цивилизации, как простыни, наволочки и пододеяльники. Он был уверен, что и мы предпочтём из экономии спать три ночи на голых матрацах, не раздеваясь, и принялся было уговаривать нас. Однако, мы сразу же согласились взять бельё, чем вызвали его безграничное расположение. Довольный, он предложил нам чая, но на этот раз получил отказ - мы полезли в сумки за своими припасами.

На столе появилось пиво, вино, водка, свёртки с закуской и столовые принадлежности. Началось классическое, многочасовое, дорожное пиршество. Какое-то время проводник настороженно приглядывался к нам из своего купе, но видя, что всё проходит прилично, с энтузиазмом присоединился к нам.

Это была его ошибка, потому что с сего момента наш проводник уже не протрезвлялся до самого конечного пункта – города Мары. Первые сутки он ещё выходил на станциях и даже пытался заниматься бизнесом, обменивая одни мешки на другие и распихивая деньги по карманам.

А когда поезд пересёк Волгу и помчался по бескрайним казахским степям, бедолага вылезал из своего купе лишь затем, чтобы выпросить у нас очередную бутылку водки, после чего вновь запирался у себя. Иногда, держась за стенки, он брёл в соседний вагон и приводил оттуда молодую проводницу, с которой на часок уединялся.

К счастью, новых пассажиров не появлялось, а нам проводник не требовался. На вторые сутки пути он перестал открывать на остановках двери вагона, зарос чёрной щетиной и опух. На время его вернули в реальность два контролёра, нагрянувшие среди ночи.

Застав проводника в плачевном состоянии, они увели его в тамбур и что-то долго втолковывали ему там. После их ухода паренёк какое-то время пребывал в сознании и даже успел пожаловаться нам, что «много взяли, с-суки», потом попросил у нас очередную бутылку водки и удалился к себе снимать стресс.

Весь следующий день одна из дверей вагона почему-то была открыта во время движения. Если бы не устроенная в её проёме перекладина на уровне пояса, кто-то наверняка выпал бы на ходу, потому что нас так и тянуло постоять на свежем воздухе и полюбоваться пробегающим пейзажем.

Поезд, вовсю стуча колёсами, нёсся по Средней Азии. Врывавшийся в окна и двери воздух становился всё теплее. Полупустыня сменялась пустыней и снова переходила в полупустыню. Изредка мелькали небольшие, чахлые оазисы с теплившейся в них жизнью.

Именно с этого времени в тамбурах вагона начали появляться необычные пассажиры. Они не имели никакого багажа, и одежда их была откровенно бродяжнической: потёртые телогрейки, грязные брезентовые куртки, дырявые пальто, под которыми виднелись тельняшки или старые гимнастёрки. На ногах – стоптанные кирзовые сапоги. Лица у всех были небритые и запущенные.

Безбилетные бродяги вели себя тихо, стараясь не привлекать внимания, и ни в коем случае, ни одной ногой, не ступали внутрь вагона, хотя он по-прежнему пустовал. Они даже не смотрели в него, хотя двери тамбуров всегда были открыты. Эти люди строго соблюдали границу, отделявшую их от обычного мира. Проехав несколько полустанков, они сходили, и на их месте появлялись другие, очень похожие на них.

Но один из таких пилигримов оказался смелее. Видимо, он уже не осознавал, как выглядит и какое впечатление производит, и полагал, что мы примем его за обычного попутчика. Я обнаружил его в закутке напротив туалета вместе с одним из наших. Несмотря на глубокую ночь, они расположились с водкой и закуской на крышке мусорного ящика, словно на столике, и увлечённо беседовали.

На вид бродяге было лет сорок. Он был одет в коричнево-серый костюм, насквозь пропитанный пылью и покрытый пятнами, и в светлую когда-то рубашку. Из жёваных брючин торчали рассохшиеся полуботинки, надетые на босу ногу. Самым удивительным в его туалете был галстук, такой же грязный и пыльный, как всё остальное.

Человек этот не был так называемым бичом – бывшим интеллигентным человеком. Просто пытался таковым выглядеть. Утром он уже сидел вместе с курсантами в отсеке, жевал бутерброд и что-то рассказывал. От него исходил почти трупный запах, но ребята из деликатности и любопытства не прогоняли его.

К счастью, терпеть его пришлось недолго. Увидев появившихся в тамбуре двух амбалов в ватниках, он побледнел, перестал есть и прошептал: «Это за мной…» После чего встал и направился в противоположный конец вагона. Дверь там была открыта, и через минуту мы увидели в окно, как бродяга закувыркался в песке, сиганув на быстром ходу с поезда.

Мы приникли к стеклу и видели, как он поднялся с земли и принялся отряхивать свой костюм, явно видавший и не такие испытания. Вокруг простиралась пустыня, и километров на десять в обе стороны не было жилья. Действительно пришли за ним, или это был бред, так и осталось невыясненным. На ближайшем полустанке амбалы сошли и больше не появлялись.

Теперь мы ехали вдоль русла Аму-Дарьи, как раз по бывшему Великому шёлковому пути. Берега реки зеленели, но стоило поезду отдалиться от них, он тут же оказывался в пустыне. Обозревая её из окна бегущего по рельсам вагона, поражаешься упорству и выносливости предков, пересекавших эти раскалённые, пыльные просторы на лошадях, верблюдах, а то и пешком. Причём, не раз и не два за свою жизнь.

Удивительно, что в таких местах смогла появиться столь крупная и процветающая страна, как Мерв. Это произошло благодаря обширной дельте реки Мургаб. Привлекаемые водой и плодородием земель, люди уже в третьем тысячелетии до нашей эры создали здесь уникальную цивилизацию древневосточного типа. Зороастрийцы вписали её в священную «Авесту» под именем Моуру и считали «местом благословения», созданным Ормуздом для жительства.

Кто-то называл эту страну Маргуш. Для греков и римлян это была Маргиана, для других народов – Мерв, Мару и Маргав. Вот вам и современные топонимы «Мары» и «Мургаб». Происхождение их объясняют по-разному: марга - трава, произраставшая по берегам Мургаба, «мары» означает «белый камень», «мару» - «луга» или «травянистое место».

Здесь сошлись важнейшие пути между Востоком и Западом, по которым вместе с товарами распространялись достижения науки и культуры. В Мерве использовались высочайшие для того времени технологии, позволявшие, в том числе, производить так называемое «маргианское железо», из которого делали лёгкие и высокопрочные стальные доспехи, упоминаемые Плутархом и Плинием Старшим.

Географ аль-Истархи писал: «Собирается в Мерве самый мягкий «мервский» хлопок и выделываются хорошие «мервские» ткани, которые вывозятся в разные страны». Спрос на них был так велик и ценились они так высоко, что багдадские халифы хранили их в своих сокровищницах вместе с золотом и драгоценными камнями.

В середине 12-го века Мерв объявлен столицей государства Сельджукидов, протянувшегося от Самарканда до Сирии и Малой Азии. Это пик его расцвета. В нём живёт наместник Хорасана аль-Мамун, а население мегаполиса достигает небывалой для того времени численности - полутора миллионов человек, что больше, чем в Константинополе или Багдаде. Мерв называют опорой мира, матерью городов Хорасана и Душой царей - Шахыджан.

И поезд наш неуклонно приближался к знаменитым местам, проезжая не менее известные. Позади остался город Ургенч, древняя столица Хорезма, одно из пристанищ на Великом шёлковом пути. Арабы называли его Гургандж, и как раз под этим именем его упоминает Ян в своей знаменитой трилогии, читанной мной в детстве. Здесь жили и работали Абу Али ибн Сина или Авиценна и Аль-Бируни. В 1221 году город восстал против Чингисхана и был им разрушен. А спустя полтора века то же самое с ним проделал Тамерлан.

Неподалёку от него - знаменитая Хива, которой более двух с половиной тысяч лет. По легенде, город возник вокруг колодца, выкопанного по приказу Сима, сына библейского Ноя.

На очередном полустанке произошёл небольшой казус. Выйдя из вагона, мы с любопытством озирались по сторонам и делились впечатлениями. Приглашая товарищей полюбоваться пейзажем, Олег сделал широкое движение рукой и угодил по физиономии станционному работяге, проходившему сзади.

Это произошло совершенно случайно, и Олег искренне извинился, но мужик почему-то никак не мог успокоиться. Держа в руке здоровенный гаечный ключ, он злобно ворчал и ходил вокруг Олега, как бы примериваясь, с какой стороны удобнее будет его уздыкнуть.

Прикинув, что мы можем ему в этом помешать, он удалился и вернулся с компанией своих коллег. Все они были голые по пояс, в саже, машинном масле и злые, как черти. Каждый держал в руках какой-то тяжёлый инструмент, включая кувалду. К счастью, мы уже садились в вагон. Ещё через секунду поезд тронулся, и станционная бригада разочарованно помахала нам на прощание своим железом. Мары неотвратимо приближались.

Поезд продолжал бежать вдоль Аму-Дарьи, приближаясь к очередному очагу древней культуры – Чарджоу. Раньше он носил имя Амуль или Аму, перешедшее и на текущую рядом реку. Аму-Дарья переводится, как «Аму-река». Здесь через неё устроили переправу, создав оживлённый торговый перекрёсток.

Выросший вокруг него город в своё время также был разрушен и утоптан войсками Чингисхана. Три века спустя поэт и полководец Бабур, проходя с войском мимо руин, увидел на пути четыре арыка и в своём произведении «Бабурнамэ» назвал это место «Чахарджуй», что означает «четыре русла». Так новый город получил имя Чарджуй, а позднее - Чарджоу.

Здесь ближайшей ночью, благодаря вышеупомянутому перекрёстку, наш поезд поворачивал под девяносто градусов на юго-запад, направляясь прямиком в Мары. И за этим крутым поворотом нас ожидал большой сюрприз.

Привыкшие к отсутствию пассажиров, мы, со своими постельными принадлежностями, рассредоточились по всему вагону и в то утро очнулись от странного гомона и движения вокруг нас. Разлепив глаза, я увидел, что со всех сторон меня окружают люди обоего пола и всех возрастов, одетые по-восточному и говорившие на непонятном языке.

Новые попутчики заполнили всё, доселе пустовавшее, пространство от пола до потолка, включая багажные полки и те, на которых лежали мы. Их было человека по три или четыре на одно вагономесто. Малыши копошились под столиками и сиденьями. Самых маленьких, истошно орущих, женщины держали на руках.

Это были жители Средней Азии, но кто именно, нам сложно было определить. Все они знали друга. Видимо, были родственниками или соседями. Куда они ехали со стариками, женщинами и детьми мал мала меньше, на свадьбу или похороны, мы так и не узнали - по-русски эти люди не говорили или не хотели.

Не обращая на нас ни малейшего внимания, они спокойно пили чай, ели лепёшки и что-то обсуждали. Все были одеты так, как одевались их предки в восемнадцатом и девятнадцатом веках, а может быть, и раньше - экзотически красиво и опрятно. Обуты они были в чистые чёрные сапожки из тонкой кожи - ичиги, и сидели с ногами на полках. Прежде чем ступить на пол, они натягивали на сапожки нечто вроде тонких галош и снимали их, забираясь обратно на полку.

Пробуждение наше вполне можно было принять за сновидение. Это уже было настоящее погружение в Среднюю Азию. Даже проводник на время протрезвел. Для него началась горячая пора. Теперь он сновал по вагону, разнося чай по шесть стаканов за раз и пригоршнями собирал деньги.

Осторожно сняв ползавшего по мне малыша, я поднялся и протиснулся в соседний отсек. Здесь, вперемешку с новыми соседями, сидели трое наших. Вид у них был ошалевший. Остальные курсанты затерялись в море пёстрых восточных одежд. Теперь нам нужно было искать друг друга, словно в большой толпе. Вольное житьё кончилось. Хорошо, что ехать нам осталось лишь несколько часов.

За это время поезд проехал интересное и даже знаковое для тех краёв местечко - посёлок Репетек. Странное, похожее на французское, название на самом деле арабское и означает «колодец». Расположен он в двухстах километров от Маров.

Здесь находится заповедник, но место примечательно ещё тем, что это самая жаркая точка в Центральной Азии, где регулярно регистрируют более пятидесяти градусов Цельсия в тени и более восьмидесяти - на солнце. Это уже не туристические проспекты, а научный факт, проверенный нами на собственной шкуре.

К вечеру мы добрались до Маров. Вокзал был похож на любую из крупных станций, которые мы проезжали на пути сюда, с их старыми краснокирпичными постройками и большим пыльным пустырём, по которому гуляли ишаки. На платформе сидели торговцы фруктами, овощами и крупами. Было тепло, как летом.

С нашим проводником вдруг случилась истерика. Его коллеги предлагали ему выйти из вагона, но он упирался и говорил, что его сейчас убьют. То ли бедолага за время пути утратил какой-то ценный груз или деньги, то ли не выполнил обязательств перед крутыми заказчиками, то ли просто допился до белой горячки. Подмышкой он прятал нож.

Copyright © Владимир ДОБРИН 2013 Все права защищены

Желающие что-то добавить или прокомментировать могут писать по адресу:

dobrinvladimir@gmail.com

Часть 3

Учебный центр

На вокзале нас ждал служебный автобус, в котором мы и добрались до учебного центра. Он находился на окраине Маров и представлял собой обширную, в десятки гектаров, территорию, на которой имелась вся необходимая инфраструктура: большой, в несколько этажей, учебный корпус, штаб, кафе-стекляшка, продуктовый магазинчик, военторг и несколько одно- и двухэтажных жилых зданий казарменного и полуказарменного типа.

Между ними расположились спортивные площадки, плац, открытый бассейн и убогий кинотеатр, также под открытым небом. Всё это было соединено асфальтовыми дорожками, обрамлёнными газонами. Кое-где торчали деревья не известной мне породы.

Автобус остановился у длинного одноэтажного строения грязно-белого цвета. Смеркалось. Мы выгрузились, вошли в ближайшую дверь, миновали полутёмный вестибюль и очутились в большом, длинном зале, уставленном кроватями и тумбочками. Два-три десятка молодых людей, полураздетые и в одних трусах, сидели или лежали поверх одеял. Одни читали, другие беседовали.

Это были переводчики, собранные со всего Советского Союза для работы с алжирскими и индийскими военнослужащими. Здесь оказались и двухгодичники – выпускники инязов и МГИМО, получившие звание лейтенантов и призванные на два года в армию, а также «партизаны» - выпускники тех же вузов, но призванные на переподготовку лишь на полгода.

«Партизанами» этот контингент называли за то, что среди них преобладали зрелые мужики от сорока до пятидесяти лет, нередко седые, лохматые и бородатые, которых одевали в солдатскую повседневную форму, часто не подходившую им по размерам. Многие из этих ветеранов давно забыли изученный ими когда-то иностранный язык, поскольку не работали с ним. Но их всё равно присылали «до кучи».

Узнав, кто мы такие, здешний арабист-виияковец воскликнул:

- Что, и запад девственности лишили?

(Он выразился не так книжно.)

- В каком смысле? – не поняли мы.

- Раньше сюда только с восточного факультета отправляли, а теперь и вас бросили. С почином!

Нам указали наши койки. Сложив вещи, мы быстро разделись до трусов и поспешили в комнату для умывания, чтобы смыть с себя всё, что налипло на наши тела за время пути – пыль, пот, пиво, вино и соусы.

К нашему разочарованию, душа здесь не оказалось. Его заменял шланг, натянутый на кран над небольшой ванной для мытья ног. Около неё тут же образовалась очередь. Умывальников, к счастью, было несколько. Нас мучила жажда, и мы попытались утолить её из кранов, однако, текшая из них вода настораживала.

Она была белёсая от хлорки и воняла ей так, что пить её было страшновато. В стакане, наполненном такой водой, тут же образовался трёхмиллиметровый песчаный осадок. Не выдержав, я сделал несколько глотков, и меня потом долго преследовала хлорная отрыжка, шибавшая в нос, словно от газировки.

Ополоснувшись и переодевшись, мы вышли на крыльцо. Было уже совсем темно. В тёплом, неподвижном воздухе висели незнакомые запахи местной растительности. Жужжали какие-то мошки и жучки, порхали ночные бабочки. Особенно много живности роилось вокруг фонарей на столбах.

Вдоль здания, по хорошо освещённой дорожке, прогуливались алжирцы, гортанно беседуя на забавной смеси французского, арабского и берберского. Их было здесь человек двести, и жили они в соседнем помещении того же здания.

Одни были в военно-полевой форме, другие – в футболках и джинсах. Многие курили, и до нас доносился аромат «Мальборо», «Винстона», «Данхила» и тому подобной вкуснятины, по которой мы нередко тосковали. Но главное, чего нам сейчас не хватало, была нормальная питьевая вода. За ней мы сходили в здешний военторг.

Прогулявшись по территории центра, мы вернулись на крыльцо и закурили. Послышались голоса, и из темноты выплыла шумная компания соотечественников. Два подвыпивших парня поддерживали под руки третьего, совсем ослабшего. Они вели его, словно раненного бойца с поля брани, кряхтя и подбадривая: «Ну давай… Вот сюда… Ещё немного…» За ними плелись ещё двое.

Все они направились к нашему крыльцу. Тот, кому помогали передвигаться, оказался личностью знакомой. Он учился на восточном факультете, и менее года назад его приходилось видеть в институте. Это был высокий, крепкий блондин с мужественным и дерзким лицом, напоминавший своим обликом неизвестного тогда ешё Дольфа Лундгрэна. Поводырям его было нелегко, потому что, когда он шевелил руками, они мотались из стороны в сторону, как марионетки.

Подойдя к крыльцу, один из тащивших рявкнул нам:

- Быстро дверь открыли!

Дисциплинированный Боря машинально выполнил требование, посчитав это разумным, поскольку руки у подошедших были заняты, а ноги заплетались. Однако ему, как и всем нам, не понравилось такое обращение. Личность, его допустившая, не могла быть переводчиком, даже самым дебильным.

По манере держаться и поведению это был примитивный казарменный шпанёнок. Наружность его была примечательно отталкивающая: худощавая, злобная физиономия не сочеталась с упитанным волосатым туловищем, что делало его похожим на отвратительного гибрида - хряка с человеческой, или лучше сказать, с человечьей головой. В довершение, это существо, от лица до ног, было покрыто омерзительными красными угрями.

- Надо будет вправить ему мозги, - заметил кто-то из наших.

Стоявший рядом двухгодичник из МГИМО сообщил:

- Сержант-сверхсрочник из роты обслуживания. Кличка Урядник.

Мы вошли в общагу и увидели, как блондина укладывают на кровать. При этом больше всех суетился Урядник, с рвением исполнявший обязанности денщика. Завидев нас, он зычно крикнул:

- Ну-ка быстро офицеру стакан воды принесли!

- Они тебе сейчас башку оторвут, - успел предупредить блондин перед тем, как потерять сознание.

Урядник смущённо умолк. Чуть позже он узнал, что мы готовим ему физическое наказание за хамство, не на шутку струхнул и стал во всеуслышание повторять, что в этом случае приведёт на нас всю свою роту. Однако вскоре затосковал, залез под одеяло и накрылся им с головой.

А уже на следующее утро он усердно и подхалимски шутил с нами, уверяя, будто накануне напился так, что ничего не помнит. Мы, конечно же, не собирались «чистить» ему его тошнотворную морду, о которую противно было бы марать руки. Мы полагали, что хватит и вербального внушения, но даже оно не понадобилось.

Тот самый мгимошник повёл себя как настоящий дипломат-миротворец. Он сообщил Уряднику, что его ждут болезненные побои, зная, что тот перепугается, начнёт подольщаться к нам, и мы его простим. Так оно и вышло. На такого выпускника МГИМО можно вполне положиться в деле борьбы за мир.

Однако, мы напрасно перестали воспринимать Урядника всерьёз. В конце командировки он преподнёс нам смертельно опасный сюрприз, который мы запомнили на всю жизнь.

В первый же вечер нашего пребывания в Марах три лейтенанта - виияковец и два мгимошника - пригласили нас в свою комнату, чтобы отметить приезд. Виияковец был с западного факультета, «англичанин», и носил фамилию известного русского революционера. Думаю, они были не просто однофамильцами.

Не так давно он залетел с выпивкой за границей и был сослан в Мары для искупления греха. Однако в тот вечер с этим не сложилось: без выпивки опять не обошлось. Правда, умеренной. Лейтенанты предупредили нас о подстерегающих в городе опасностях, рассказали несколько анекдотов, вспомнили московскую жизнь, после чего «англичанин» взял гитару и исполнил не знакомую мне песню.

Она была предельно «жалестная», и лейтенант исполнял её с большим чувством, уронив голову на грудь. В сочетании с алкоголем и увиденным за последние дни, песня подействовала на меня удручающе, особенно припев:

«Между пальцами года

просочились, как вода,

между пальцами года - кап-кап…»

Эти печальные слова повторялись то и дело, и лейтенант проговаривал их с таким трагизмом, что я едва не плакал. Мне было невыносимо жаль его. Почему-то я был уверен, что он, симпатяга и коренной москвич, выросший в интеллигентной семье, закончит свои дни здесь, в жутких условиях, в Чёрных песках у чёрта на рогах. И такая же участь ждёт других, ему подобных, ребят. Жизненный путь их кончается станцией под названием Мары.

Забегая вперёд, скажу, что спустя год или полтора исполнитель слезоточивых песен успешно выбрался оттуда и в дальнейшем стойко переносил все тяготы и лишения воинской службы в двух шагах от Кремля, работая в самых престижных заведениях и отлучаясь из Москвы лишь за границу. Так что зря я за него беспокоился.

Не так всё печально в нашей жизни, как кажется поначалу и по неопытности. А тогда меня очень радовала мысль, что через полгода я оттуда стопудово уеду и сделаю всё, чтобы больше там не появляться. После ужина во всех углах общаги переводчики ещё долго резались в преферанс. Мы же легли спать.

***

Утром следующего дня, умывшись и побрившись, мы отправились на завтрак. Офицерская столовая находилась за пределами учебного центра, и минут десять пришлось идти по пыльным улочкам, вдоль арыков, меж небольших многоквартирных домов и частных домовладений.

И те, и другие выглядели скромно, в советском стиле того времени. Почти в каждом дачном дворе, среди подгнивших и проржавевших строений, серебром сверкали подвесные топливные баки от военных самолётов. Они были воздвигнуты на высокие деревянные конструкции и служили резервуарами для воды. Похоже, торговля ими шла здесь полным ходом.

На пути нам попался мальчишка лет пяти, азиатской наружности. Гоняя по дороге мяч, он вдруг послал его нам вслед и угодил Коле в спину. На его чистой рубашке осталось большое пыльное пятно. С досады Коля пнул мяч в сторону, на что маленький мальчик внятно произнёс: «По голове бы тебе дать за это!» Так удивительно было услышать подобное от дитёныша, не очень давно научившегося говорить. Но ещё удивительнее была ненависть, с которой он это сказал.

Столовая оказалась вполне современной. Строилась явно с расчётом на иностранцев. Рядом находилась гостиница для военных. В ней останавливались крупные чины из СССР и дружественных держав, наведывавшихся в Мары по делам.

В огромном зале одновременно завтракали советские, индийские и алжирские военные. Молоденькие официантки проворно сновали между столами. Подавали какую-то молочную кашу, сливочное масло, хлеб и чай.

После завтрака мы отправились в актовый зал, где ожидалась встреча с начальником учебного центра. Им оказался немолодой полковник с загорелым и твёрдым, словно из камня, лицом. Его шевелюра и брови изрядно выгорели на солнце, что говорило о его продолжительном пребывании в жарких краях.

Надо сказать, что все местные офицеры-славяне выглядели похоже. Здесь не было полноватых, белокожих и розовощёких. Разве что командировочные и вновь прибывшие. Палящее солнце и сухой, горячий воздух выгоняли из организма жир и влагу, гасили румянец, тонировали кожу и осветляли волосы.

В отличие от наших коллег, начальник не стал рассказывать о здешних тюрьмах и зеках, расконвоированных, освободившихся или живущих здесь на поселении, о ссыльных, в том числе потомственных, о беспаспортных личностях, среди которых попадались даже персы и афганцы. Он не имел на это права и потому посоветовал лишь пореже выходить в город.

- Не вздумайте в рестораны здесь ходить, - добавил он. - Ни одного вечера без драки не обходится. Изобьют, и поужинать не успеете. Женщины здесь в рестораны не ходят. Проститутки – и те боятся. И вам там нечего делать.

Помимо командированных переводчиков, в зале сидели и штатные, в том числе высокий блондин. Он сидел с суровым и мрачным видом, грозно поводя глазами и ни с кем не разговаривая. Этот парень умел нагонять страх на окружающих. Лет пять спустя я встретил его в ГУКе. Он только что вернулся из загранки и был весёлым, добродушным и общительным. Так приятно было на него посмотреть!

Начальник центра тем временем продолжал:

- В форме в город лучше не выходить. Раз-другой, может, и не тронут при людях, но всё равно запомнят и потом подловят даже в гражданке. Особенно здесь не любят военных с красными околышами, как у вас. То ли принимают за конвойников, то ли ещё за кого. В общем, красный цвет на них действует возбуждающе.

Первый выход в город

Послушав всё это, мы в тот же вечер решили совершить первый выход в город. Главная цель – прорваться, с боями или без, к переговорному пункту и сообщить близким о благополучном прибытии на место.

Собирались долго и тщательно, как в разведку боем. В соседней с нами комнате хранились разобранные металлические кровати. С них мы сняли некоторые детали, годившиеся для самообороны и скрытого ношения. Больше всего нам понравились стальные ножки и стойки.

Изобретательный Алёша решил использовать в этих целях увесистый ролик. Привязав к нему брючный ремень, он принялся кружить им над головой, уверяя, что эта «классная штука» широко использовалась в древности и называлась сообразно: гасило, откуда, возможно, и пошло выражение «гасить кого-то».

Оделись исключительно в гражданское, так, чтобы даже шнурки не выдали в нас военных. У кого-то были яркие заграничные шмотки, у кого-то – обычные московские. А осторожный Дима прихватил сюда, по совету виияковцев, скромную сиротскую одежду и теперь, с бритыми висками и затылками, вполне сходил за расконвоированного или недавно откинувшегося на волю зэка. То есть вписался в ландшафт.

Спрятав средства самообороны в рукава и сумки, мы покинули пределы части. Причём, не через КПП, где нас могли бы засечь местные, а через забор, за которым был безлюдный пустырь.

Темнело. По пути нам попался маленький продуктовый магазин. За прилавком торчала упитанная смуглая физиономия, подозрительно поглядывавшая на нас. На витрине, под выпуклым залапанным стеклом, лежали деформированные и слипшиеся от жары карамельки, макароны, печенье и какие-то крупы.

Внимание наше сразу привлекли бутылки с жигулёвским пивом, несколько мутноватым, но зато с такими, как в Москве же этикетками. Бросилась в глаза интересная деталь – ни на одном товаре не было ценников.

- Почём пиво? – спросили мы.

- Рубль пара бутылок, - хмуро ответил продавец.

При этом на этикетке было написано: 22 копейки без стоимости посуды. Следовательно, с посудой – 34. Так почему же всего две бутылки за рубль, когда должно быть почти три? Учитывая, что магазин – государственный. Других в стране тогда не существовало.

На вопрос: «Почему так?» был ответ: «Нэ хочэшь, нэ бэри». Спокойный и уверенный тон, а также безбоязненный вид продавца ясно давали понять, что «торг здесь неуместен». Не говоря уже о требованиях, возмущениях и призывах к законности. Его не волновала ни численность нашей группы, ни её возможная принадлежность к правоохранительным структурам столицы. Он был невозмутим, как сфинкс, словно этот магазин со всеми товарами принадлежал ему по праву.

Позднее мы узнали, что отчасти так оно и было. Торговать в таких точках мог лишь тот, кто отстёгивал начальству определённую сумму, либо отдавал ему свою зарплату в течение нескольких лет, либо делился с ним наваром от торговли. По договорённости. Взамен продавец получал право назначать свои цены на государственные товары и торговать всем, что удастся добыть, включая контрабанду.

Словом, купил место и твори, что хочешь – никто тебя не тронет. Говорят, что такое до сих пор существует в российских госучреждениях. Причём, в очень значимых. Неужели это правда?!!!

Мы поняли, что спорить бесполезно: в лучшем случае останешься без пива, в худшем - придётся отбиваться от продавца и его земляков, которые, как нам говорили, сбегаются здесь в одну секунду и дружно лупцуют чужаков чем попадя.

Позднее мы узнали, что хозяин магазина, желающий получить пиво или другой ходовой товар, должен дать на лапу снабженцам или производителям. А те ещё кому-то. В общем, это была системная проблема, и её невозможно было решить скандалом.

Взяв пиво по предложенной цене, мы тут же его попробовали. Оно оказалось тёплым и кислым, и мы вылили его в арык. Однако спустя месяц, когда началась настоящая марыйская жара, мы не раз вспоминали этот эпизод и удивлялись себе. Когда термометр стал показывать за сорок, и кислое пиво продавалось уже не тёплым, а горячим, мы искали его по всему городу, высунув язык, и были счастливы, если находили. Но об этом позже.

Мы продолжили наш путь и увидели высокое длинное здание, в котором вовсю кипела работа: в окнах горел свет и мелькали человеческие силуэты, кто-то кого-то звал, кто-то откликался. Подступы к зданию были запружены машинами - от легковушек до грузовиков. Вокруг них сновали люди. Все они чего-то хотели друг от друга. Одни машины подъезжали, другие отъезжали, третьи ожидали.

По загружаемым в них бутылкам, мы поняли, что это пивзавод. Спешивший мимо мужчина с сумкой в руке подтвердил нашу догадку. Спрос на пиво здесь очень высок, и предложение за ним не поспевает. Поэтому деловые люди покупают его, что называется, у источника, то есть на заводе, а потом продают втридорога у шашлычных и пивных.

Вскоре мы подошли к дремучему городскому парку. Уже совсем стемнело, и заросший густой зеленью, абсолютно не освещённый участок выглядел устрашающе. Потом выяснилось, что фонари в нём были, но лампы в них оказались перебиты. Видимо, неспроста.

Чтобы попасть в центр города, нам нужно было пересечь парк, однако делать этого не хотелось. Обходить его тоже было рискованно: мы не знали дороги, а гуляние по незнакомым марыйским закоулкам не рекомендовалось.

Пока мы топтались на месте, подбадривая себя, что нас как-никак девять крепких парней, к тому же, не с пустыми руками, их ворот парка на нас вышла толпа из двух десятков не менее крепких парней.

Они остановились и с любопытством оглядели нас. Один из них озадаченно произнёс: «Это ещё что за шобла?» Мы не стали представляться и двинулись в обход парка. Местные ребята пошли своей дорогой. После этого я подумал, что лучше, наверное, ходить в одиночку, чтобы не привлекать к себе внимания.

Минут через пять мы вышли на главную улицу города. Она носила имя Полторацкого, большевика, расстрелянного в Марах восставшими эсерами. Даже в этом богом забытом уголке воинствующие революционеры устраивали свои разборки. Всё это казалось странным.

Кстати, в двадцатые годы этой фамилией назывался и такой немаленький город, как Ашгабад, нынешняя столица Туркменистана. Тогда это был Полторацк, а сейчас нет и улицы его имени. Хочется спросить: «За что боролись?»

Улица неплохо освещалась. Ходившие по ней люди были одеты, как в любом областном горде России. У некоторых на головах были тюбетейки. Бросалось в глаза отсутствие женщин. Это выглядело необычно.

Недоумённо вертя головой, Дима произнёс:

- Говорят, сюда проституток со всего Союза ссылали. И где ж они? Их тут должно было скопиться хренова туча.

- Может, они надомницами работают? – предположил Виктор.

- А может, их ссылали в двадцатые годы? - резонно предположил Сергей. – Тогда ищи их в собесе. Или на кладбище.

- Спасибо, - поблагодарил Дима. – Ближе к полуночи отправлюсь.

Переговорный пункт выглядел современно. Посетителей не было. Мы быстро позвонили, куда хотели, вышли на улицу и, не углядев ничего опасного, прогулялись по центру. Здесь оказалось несколько продуктовых магазинов, где напитки и прочее можно было купить по госцене. За большими стёклами располагались небольшие кафе и рестораны, заполненные посетителями. Ворота продуктового рынка были уже закрыты.

Удовлетворённые увиденным, мы двинулись назад. Проходя мимо пивного завода, убедились, что царившая вокруг него активность с наступлением темноты заметно возросла. Оказывается, скупка пива здесь идёт всю ночь, под шелест акаций и купюр.

Город оказался не таким страшным, как мы его себе представляли. Однако, радоваться было рано. Уже на следующий день произошло событие, о котором нам поведал его непосредственный участник, он же пострадавший.

Переводчиков в Марах регулярно назначали в патруль. Они ходили по городу с пистолетом, в сопровождении двух солдат, вооружённых штык-ножами. В тот вечер патрульные увидели, как подростки бросают в открытый кинотеатр камни, и попытались призвать их к порядку. В ответ детишки принялись забрасывать камнями их, а вскоре к ним подключились и взрослые.

Получив камнями по лицу и телу, переводчик всерьёз испугался, что его, вместе с солдатами, забьют насмерть, как до сих пор поступают с осуждёнными в некоторых странах. Вербальные предупреждения не помогли, и ему ничего не оставалось делать, как достать пистолет и выстрелить вверх.

Местные не разбежались и даже особо не испугались, пообещав «порвать на части, если, не дай бог, в кого попадёт». Тем не менее, град камней поутих, и патруль смог ретироваться.

Copyright © Владимир ДОБРИН 2013 Все права защищены

Желающие что-то добавить или прокомментировать могут писать по адресу:

dobrinvladimir@gmail.com