Петр Ставицкий 3-73

КРЫЛАТАЯ ФРАЗА

В тенистых аллеях «Дубовой рощи», в подчинении у пресловутого п-ка Г. процветал мастер «изящной военной словесности» и великий артист разговорного жанра - старший препод, кафедры п-к Д. (если не ошибаюсь).

Как-то в самом начале учебного года на пятом курсе мы скучно сидели на уроке тактики, понурив головы, вспоминая недавние ласковые дни у Черного моря. Вникать в глубины «науки наук» нам было в облом.

Видя наши загорелые, но эмоционально бледные физиономии, и, не будучи великим методистом, «поэт военного слова» прибегнул к лобовой атаке и с милой улыбкой мудреца изрек перл, желая возбудить интерес к оперативному искусству. При этом он несказанно любовался собой, как бы говоря: «Хоть лингвисты вы, а не я, но такое вам создать не дано!»

Итак, цитата (была продекламирована речитативно и с придыханием): «Так рас-кру-ти-те же сво-и моз-ги. Вый-ди-те из со-сто-я-ни-я а-меб-нос-ти и про-то-плаз-мен-нос-ти!»

И хоть действительно, филологи мы, а не он, но даже мы, видавшие виды пятикурсники, не могли себе представить, как эту фразу можно было бы перевести ну, скажем, на один из индоевропейских языков...

Но удалось ли «поэту» пробудить в нас интерес к премудростям армейской операции - это уже другой вопрос.

СОН НА ПОСТУ - ЭТО КАЙФ

В ВИИЯ я хронически не высыпался. Поэтому прихватить кусок сна я ухитрялся везде: сидя в классе в первом ряду чуть наискосок от Л.И.Авербах, отработав для этого специальную позу, или стоя на посту и упершись лбом в угол между двух стен, чтоб не так уводило по крену (правда, это получалось только в шапке, в пилотке - жестко). Ну, а на лекции по истории КПСС - так это же сам Бог велел в таком комфорте вздремнуть.

А еще любил я спать на посту в тихую морозную ночь, сидя на урне у клуба. Тулуп поверх шинельки создавал как раз нужный габарит задницы, чтоб можно было удобно сидеть не проваливаясь (ноги на весу), и в то же время иметь центр тяжести достаточно низко, чтоб не свалиться с урны. Очень сбалансированная конфигурация. Один раз я так проспал на свежем воздухе минут сорок и, скажу честно, получил заряд бодрости на остаток ночи. После этого спать в душной караулке было даже не в кайф.

Но все-таки самым комфортным дремом на посту был таковой в конце коридора на втором этаже, в тупике (над старым кинозалом, где двухэтажный корпус стоит буквой «Г» к восьмиэтажному) у кафедры страноведения, на блоке из трех деревянных кресел (хоть и жестких). На этом этаже была секретная часть, которую мы бдительно (пардон за невольный сарказм) охраняли от тех, кто мог бы попытаться «сбомбить» Полевой Устав СА.

Был декабрь 67-го. Первый курс, и мне семнадцать лет. Последние два часа - физо: тест на выживание на лыжной полосе. После такого напряга отдохнуть бы, так нет же - караул мне подоспел, да еще и в первую смену, правда, good news, на втором этаже. Не успев попасть в заветный угол, я сел в кресло. Кости слегка ломило после гонки, хороший плотный обед (котла у нас тогда еще не было) располагал к приятным мыслям, и тишина коридора помогала сознанию мягко уплывать в сладостную потустороннюю реальность...

Вырубился я поистине самозабвенно. Сменщиком моим был Дима Родионов (фамилия изменена), и вот что он мне потом рассказывал: Поднимаемся мы с начкаром (был там один такой паскудный эстонец с двумя «соплями) на второй этаж. (Ко времени смены часовой обычно уже в дверях стоит, чтоб не задерживаться). В дверях тебя нет. В коридоре тебя тоже не видно. Я кричу-зову тебя, чуя недоброе, а начкар мне: Молчи! Идем мы к кафедре страноведения, где ж ты еще можешь быть? Я стараюсь топать ногами, громко говорить, смеяться, мол, где же это он, прячется от нас, что ли? Повернули налево. Там же пол такой, что сапоги грохочут сами по себе, да я и добавлял еще. В общем, нас было слышно хорошо. Еще несколько шагов и видим тебя: сидишь ты в кресле, обнявши автомат, и сладко спишь. Мы подошли к тебе вплотную. Ты спишь. Тогда этот подлый начкар стал у тебя из рук автомат тащить, хотя ремень-то все равно у тебя за спиной. Какой смысл тащить? Он тащит, а ты спишь. Он сильнее, но ты автомат держишь крепко. Он уже тебя с кресла поднимает, и только тут-то ты проснулся.

Дальше продолжаю сам. Не помню, что мне снилось, но что-то очень душевное. Вдруг чувствую: что-то меня поднимает с кресла, таща за автомат, который я сгреб в охапку, как любимую девушку (вот, вспомнил, что мне снилось, вы поняли, да?)... Передо мной начкар, а сзади него Дима. Начкар доложил по команде. Я просил с поста меня не снимать. Не сняли. За эту чудовищную потерю бдительности воткнули мне пять нарядов у тумбочки. Ерунда, конечно. Правда, один наряд пришелся на Новый год, ну да бог с ним. Тут интересно другое. Был нарушен Устав: караульному положен отдых лежа (или сон) целых два часа до заступления. А мне, значит, вместо санатория - собачья гонка. Неувязочка, понимаешь-знаешь.

Поэтому моралями меня не доставали, пальцем на меня не показывали и, вообще, инцидент тут же и забыли. Но зато не забыли выделять караульному с тех пор время на отдых, то есть, с последних двух часов занятий караульный стал делать ручкой бай-бай. И еще не забыли убрать блок кресел из заветного угла, а сидеть на полу там было не кайфово: тянуло легким сквознячком из-под дверей кабинетов. Так что вышла палка о двух концах: без двух последних часов - это клево, но «наличие отсутствия» кресел на теплом посту - м-мда, что поделаешь...

Но я не унывал и продолжал смотреть на жизнь философски, следуя букве песни, воспринимая ее как ВИИЯковский гимн, слова которой я здесь слегка изменю: «И все ж покамест аккуратно спать буду я, спать буду я». Потому что ведь «и никакая сила ада мое блаженство не смутит».

КПП

Это история о себе. Я немало мог бы рассказать о своих неудачах, но сейчас хочу поведать об одной своей звездной минутке.

Итак, теплый ноябрь 69-го, третий курс. Суббота. Дело к вечеру. В самоволки я ходил регулярно. Но это - отдельный том.

В ту субботу было как-то на душе тоскливо, никуда не хотелось идти. Но еще больше не хотелось сидеть в казарме. Прыг-скок - и я за забором. То есть вопрос был не «куда», а «откуда». Не пошел я ни в кино, ни в кабак, ни к знакомым (а родительский дом вообще в Киеве), а просто шлялся по городу (в форме), пока не устал. А как устал, так и порулил в родной аул.

Подхожу к КПП, вокруг никого, еще и десяти часов нет. Но ведь я устал, весь грустный такой, мне себя жалко, а тут снова через забор лезть. А вот не полезу! Пойду через КПП, еще рано, проверяющего там наверняка еще нет, а с солдатиком я договорюсь.

КПП был еще старый, махонький, чуть больше кухни в черемушкинской «хрущебке». Толкаю дверь и делаю широкий шаг вперед, решительно ступая хромовым сапогом. И - о, ужас! Прямо перед собой в окошке дежурки (крохотного закуточка внутри КПП) я вижу хищные глаза капитана, коменданта ВИИЯ (фамилии не помню). У него было серое и недоброе лицо, курсанты его сторонились.

В момент, когда наши глаза встретились, я понял, что он меня уже запомнил. Закрыть дверь - поздно. Да и не к лицу мне было бежать с поля сражения, надо принимать бой. Своим взглядом я посылаю ему мысль: Я тебя не боюсь, - и делаю второй решительный шаг вперед. Еще один шаг, и я уже стою лицом к лицу с дежурным по КПП, который, преградив дорогу, официальным голосом (ведь капитан слышит) мне рек: Ваш пропуск, товарищ курсант!

Вишневого цвета пропуска с золотой звездой нам служили увольнительными. Но я успел (как и хотел) стать в таком месте, где капитан меня не видел ни через окошко, ни через дверь в дежурке. И вот я, ничтоже сумняшеся, лезу правой рукой в боковой карман шинелки как будто за пропуском (все должно соответствовать натуре) и вынимаю оттуда пустую руку, кою и показываю солдатику.

Парня шатнуло, нижняя челюсть у него дрогнула. Хороший был солдатик, знакомы мы с ним не были, но мужик был явно наш. Он понимал, что капитан нас не видит, но как реагировать тоже не знал. Но я не даю ему опомниться (а заодно и помогаю ему (не) реагировать, да и время должно идти как в натуре).

Не говоря больше ни слова, делаю еще три-четыре решительных шага, не поворачивая головы в сторону капитана, которого я увидел бы в проеме двери. Зачем мне на него смотреть! Выхожу из избушки уже на территории Системы.

Ух! Минное поле позади! Иду спокойно, но сердце бьется. Собственно, только сейчас стало биться. Все позади, бой выигран. Но расслабляться нельзя. «А вдруг капитан смотрит мне вслед - куда я пойду», - думаю я. Значит, все должно по-прежнему быть натурально, и я не сворачиваю направо к казармам, а шагаю вперед, как будто иду к дежурному по Институту. Там я постоял минутку в темном уголке и теперь уже по-настоящему пошел в казарму.

Да, бой был уже выигран окончательно. С тех пор в минуты колебаний и неуверенности я всегда вспоминаю этот случай, ставлю себя себе в пример и говорю: Учись у него, он сдал экзамен на самообладание и находчивость на «пять» с плюсом.

ФРОНТАЛЬНАЯ АТАКА

Год 72-й или 73-й. Дело к выпуску идет. Курсанты женятся чуть ли не каждую неделю, из-за свадебных столов мы не вылазим.

Вот сидим как-то на чьей-то свадьбе, гулянка к концу клонится, столы почти пустые, выпито достаточно. И вот Серега, чтоб добру не пропадать, на одной бутылке «Столицы» написал «Забито» и поставил ее под стол рядом с ногой.

Застольный треп продолжается, и Серега время от времени проверяет, так сказать, «наличие присутствия». А я сижу напротив и все это секу.

Вдруг неистово мне захотелось пошутить: «сбомбить» у него эту бутылку. Просто так, из спортивного интереса. Дождался, пока он проверит наличие еще разок, и сразу же, без оперативной паузы и, не привлекая его внимания, я съехал вниз, протянул руку и с бутылкой под полою тихонько вынырнул из-под стола.

Наблюдаю искоса. Ну вот, опять Серега проверку делает, только шарит рукой, а найти не может. Заглянул под стол, смотрит сюда-туда, полез под стол и все по сторонам смотрит. Мысль же о фронтальной атаке ему в голову не приходит. А я ржу, аж брызги из глаз, а он на меня ноль внимания, и я ржу еще пуще.

Недоумение еще долго не сходило с Серегиного лица к моему неописуемому восторгу. Прошло время - может месяц, бутылка лежит у меня в шкафу в «Хилтоне» и ждет своего часа, ждет того момента, когда сюрприз даст наибольший эффект.

Вот и зашел как-то Серега к нам в кубрик зачем-то. Вот, думаю, момент настал. Достаю бутылку и говорю: «Смотри». Он смотрит, читает: «Забито», но не вспоминает сразу. Тень напряженного рытья в памяти блуждает по его лицу. А я уже кайфую. И вдруг: «А-а-а! Так это же та бутылка! Так как же это она? А? Как...?»

Ну, тут я ему все и рассказал. А он даже не помнил, что я сидел напротив. Ну, мы, естественно, эту «забитую» тут же и разделили на всех троих присутствовавших. Так что сюрприз удался.

ПО СЛЕДАМ ИСТОРИИ О ЗАМКЕ НА ШИРИНКЕ

История необыкновенно поучительная, и я хочу пригласить всех посмотреть на нее вот с какой стороны.

Итак - ЗАДАЧА. Персонаж А купил навесной замок и шутки ради продел его скобку сквозь петли на ширинке брюк персонажа Б, предполагая (!!!), что персонажу Б придется ломать замок (замок закрыт и ключа нет), когда он захочет надеть брюки, и, НЕ предполагая, что персонаж Б сможет решить задачу по-другому.

ВОПРОС. Как освободить брюки от замка?

СЦЕНАРИЙ 1 (реальный). Расчет персонажа А оправдался. Персонаж Б, увидев замок на брюках, решил его распилить. На этот труд у него ушло четыре (!) дня. Персонажу Б не пришло в голову, что может быть другой, более легкий путь решения задачи.

АНАЛИЗ И ОЦЕНКА. Перед нами факт стереотипного мышления обоих персонажей. Персонаж А не предполагал другого решения задачи персонажем Б (и надо отдать ему должное - не ошибся; хотя, по сути дела, он просто судил по себе, подсознательно исходя из стереотипности собственного мышления). А персонаж Б не нашел другого решения. Ход мысли: «Преграда - замок. Значит, его можно либо открыть, либо сломать». Другие варианты решения задачи не возникают.

СЦЕНАРИЙ 2. Возможные действия персонажа В. Взял ножницы, разрезал петли, вернул замок хозяину, не повредив его для будущего использования (вот это было бы ха-ха!), взял иголку с ниткой и зашил петли. На эту операцию персонаж В потратил 20 минут с перекуром.

РЕЗЮМЕ. Увы, стереотипность мышления, ненаходчивость, отсутствие смекалкисвойственны нам всем. Через такой урок полезно пройти каждому, чтобы по результатам лобзикового опыта сделать выводы. Поэтому, господа бывшие, нонешние и будущие курсанты вспомним бессмертную классику и «Ударим сообразительностью и находчивостью по стереотипности собственного мышления!»

P.S. Хотя, честно говоря, мне все-таки как то не верится, что персонаж Б действительно распиливал тот замок четыре дня. А что же при этом предлагали болельщики и сочувствующие? Наверное, они советовали взять лобзик с электроприводом. Или разрезать металл автогеном?

КАФЕ «ЛИРА»

Пролог. На третьем курсе казарма уже капитально плешь переела. Ничто меня больше не радовало: ни пришивание подворотничков, ни ошалелый бег с препятствиями в метро в субботу вечером, когда стрелка часов приближается к одиннадцати, ни снежный ипподром в парке МВО. А тут еще мало того, что из казармы не вырвешься, так ведь, когда вырвешься, попробуй в кабак попади. Там же вечные многочасовые очереди, дивизию их мать!..

Главная Часть. «У дверей в заведенье народу скопленье, топтанье и пар», - так начинается песня «Кафе «Лира» из репертуара «Машины времени».

Именно такую картину лицезрели мы с Серегой Аистовым (фамилия изменена), когда подошли к «Лире» холодным зимним воскресным днем (хотя песня в то время еще не была сочинена).

Очередюга - почти до ул.Горького (Тверской), все жмутся от холода, в общем -«топтанье и пар». Люди в очереди - как за пайком в блокаду Ленинграда. Жалкое зрелище. Так в эпоху развитого социализма народ выстаивал в очередях не только за маслом и колбасой, но и за развлечениями.

Мы близко не подходим, стоим на отшибе и держим военно-художественный совет. Одеты в гражданку. Каждый из нас был и сценаристом, и режиссером, и исполнителем главной роли. Правда, проводить глубокую рекогносцировку и репетицию было и некогда, да и незачем. «Ну что, решили? Тогда вперед!» Полосатая кино­хлопушка стукнула деревянным лязгом: «Штурм кафе «Лира». Дубль единственный. Мотор!»

Приподняв воротники пальто и надвинув шапки на глаза, мы нетерпеливо-деловой походкой направляемся ко входу.

Мы вас хорошо понимаем, наша милая и много чего лишенная молодежь, стоящая в очереди, но вы должны смекать, шпаки, что у курсанта нет времени по очередям топтаться. Так что уж не обессудьте казарменника. Миль пардон!

Без всяких комментариев, даже не бросив взгляд в сторону топчущихся и парующих, мы прильнули к двери толстого стекла. «Но народа скопленье не имеет значенья: за дверями швейцар», - поет «Машина времени».

Пробивая броню стекла кинжальным взглядом, фокусируемся на неприлично самодовольном швейцаре, который аж встрепенулся от неожиданности. Жестом левой руки мы ему приказываем: «Иди сюда!» Он трогается с места в нашу сторону, двигаясь нахально-сдержанно (мало ли кто это такие), и, вскидывая подбородок, нос и брови вверх, что означает вопрос: А вам чего, любезные?

«Неприступен и важен стоит он на страже боевым кораблем», - продолжает Макаревич. Наши правые руки спрятаны внутри пальто у бокового кармана. У каждого в руке потертый ВИИЯковский пропуск вишневого цвета с такой же потертой золотой звездой. Под звездой слово «ПРОПУСК», но мы его закрыли указательным пальцем. Пусть «крейсер» думает, что там написано «УВД».

«Миноносец», пытаясь угадать, что за пришельцы пожаловали, подгребает вплотную к дверям, усиливая свой вопрос углом наклона лакейской рожи. В этот момент мы выдергиваем правую руку из пальто и показываем черно-желтому «баркасу» свои «корочки», сопровождая сей жест требовательным взглядом.

«Шаланда», «полная кефали» в виде рублевых купюр, делает понимающий кивок фуражкой, сквозь недовольство давя из себя улыбочку, и открывает для нас тонкую полоску входа в «гавань», дабы вслед за нами не проскочил какой нелегал.

«Ничего он не знает, но меня пропускает лишь в погоне за длинным рублем». Да, жди, хрен ты у нас рваный получишь, мы свои налоги в казарме платим!

Придверный «адмирал» сделал задний ход и вывернул шею с тем же вопросом, но уже с другой интонацией в плоскости бровей: Я вас слушаю», - говорили его глазки обманщика.

К этому моменту мы уже спрятали пропуска. Их светить долго нельзя. И размеренно и убедительно, но по-быстрому объясняем «танкеру», что у нас, мол, выходной. Не на службе мы, отдыхать пришли (чистая правда). А «ледокол», смеясь и пряча раздражение, нам в ответ: А, ну понятно! (мол, хрен с вами, Петровка).

Более не обременяя «тральщика» своим присутствием, мы плавно огибаем его с двух флангов, снимая на ходу пальто и тут же сдавая их в баталерку. «Баржа» остается позади на дверном рейде.

Теперь пора заниматься тем, ради чего мы сюда, собственно, и причалили.

Лирическое отступление. Вот и оказывается, что ВИИЯковский пропуск полезен не только для того, чтобы выйти, откуда выйти трудно, но и чтобы войти, куда войти трудно. И еще. За исполнение такого эпизода нам, в натуре, полагается по Оскару, но разве нас сейчас волнует какая-то там gloria mundi? Итак, идем к заключительной части.

«А вот сидит дама, на даме панама, под ней томный взгляд», - развивает мысль группа Макаревича. И мы, окрыленные успехом дерзости голодного курсанта, врываемся в дым и музыку зала кафе, а наши зрительные локаторы уже пашут на полных оборотах и цепко шарят по столикам в поиске какого-нибудь томного взгляда. Хоть под панамой, хоть нет. Главное, чтобы его хозяйка была available. Зафаканному казармой слушателю ведь больше ничего не надо...

Эпилог. «Меня нет. Я за тысячу лет. Я давно дал обет никогда не являться в такой ситуации...»

ГЕРОИЧЕСКАЯ ДРАМА

Часть первая. Было это почти 30 лет назад. Стоял ноябрь 71-го, и были мы на четвертом курсе, недавно вернувшись из ОАР (Египта), где самоотверженно укрепляли пошатнувшуюся обороноспособность этой мужественной страны, достаточно крепко владея языком ее бывших колонизаторов.

Но начнем по порядку. На втором курсе мы все получили водительские права и мечтали иметь свою «Волгу». Знаете ли вы, что значило иметь свой саг в те древние времена? Тем более студенту? Не знаете - спросите у нашего поколения.

Так вот, возможность заиметь свою тачку вдруг представилась: мы едем за кордон на целый год. Это же куча денег! Правда, «Волгу» не купишь, но на «Запорожец» наскрести можно: он стоил 700 сертов (сертификатов) с желтой полосой (да, молодежь, была и такая валюта), или 3500, если старыми червонцами (один к пяти).

Но, во-первых, что делать с машиной, если права у всех отобраны и надежно упрятаны в сейф начальника курса п/п-ка С. (в народе -Паренек; мужик, что надо, разве только, ну никак не мог остановиться, проводя разбор за неделю в пятницу). Крутить баранку нам было просто неофициально запрещено. Во-вторых, чтобы сорвать эту уйму сертов, надо безжалостно себе отказывать во всех тех прелестях и радостях, которые оказались в нашем распоряжении в этой шумной и бесшабашной жемчужине Ближнего Востока.

Но наш слушатель Сергей Ильинский (фамилия изменена) - человек особого склада: весь год он вел жизнь стояка и отшельника, собрав нужную сумму и купив «Запорожец» ценой нечеловеческого напряга.

Лично я его крепко уважал за это несгибаемое стремление осуществить свою мечту. Я на такое не был способен, хотя о своей машине бредил до щекотки в ключицах.

Часть вторая. Но где же взять права?

Не взламывать же сейф начкурса! Все гораздо проще. Получил он вторые права по месту жительства в Московской области (хотя даже чисто юридически это было не совсем кошерно). Так что, как видите, Сергей был уже трижды герой: собрал деньги, купил авто, получил вторые права (и это была великая тайна, даже не все из языковой группы знали об этой операции).

Но вернемся в ноябрь 71-го. Сергей ездит в Систему на своей тачке из Московской области, паркует ее во дворе жилого дома на Танковом и все, как говорится, путем.

Но случилось то, что случалось с каждым из нас из-за нашего врожденного неравнодушия к истине («Истина в вине», как сказал великий ибн-Сина, он же Авиценна).

Как-то, чересчур расслабившись, снимая военно-лингвистический стресс, Сергей забыл в метро портфель, в котором были ВСЕ его личные документы, включая и права. ЗА-БЫЛ! Но портфель не пропал. Его нашла какая-то тетка и нет бы вернуть судьбу ее хозяину (он бы ей грузовик цветов прикатил на 8 марта). Так нет же!

Бдительная москвичка снесла судьбу курсанта в милицию, а оттуда судьба вернулась на угол Волочаевской и Танкового.

Когда историю вкратце сообщили курсу перед строем, бойцы тихо ойкнули: такого в тогдашней базе данных Системы еще не значилось. И отправились вторые права тоже в уютную темноту сейфа, присоединившись к первым. Сергей получил пять суток плюс месяц казармы. Ходил весь почерневший. Но духом не пал. Третьи права, правда, не получил, но поставил на «Запорожец» танковый аккумулятор, чтоб заводился зимой с пол-оборота, как милицейский мотоцикл, а после окончания Института сменил свой кровью выстраданный «Запорожец» на новый «Москвич».

Многим не нравится поговорка «Каждый - кузнец своего счастья», но что-то в этом есть.

ВОЙТИ ЛЕГКО, ВЫЙТИ ТРУДНО

(Рассказ о том, как я из армии уходил)

Я не люблю слово «случайно», ибо, по моему глубокому убеждению, случайностей не бывает. Поэтому начну так.

В армию (в ВИИЯ сразу после школы) я попал не по большому желанию, а по стечению обстоятельств. Уже очень скоро я окончательно понял, что угодил не туда, куда хотел бы. Поразмышляв крепко семестр-другой, я в погожий зимний день в середине второго курса вошел в кабинет начкурса п/п-ка С.С.И. в момент послеобеденного затишья с рапортом в руках. Протянул рапорт начальнику. Сергей Иванович с тревогой в глазах взял его и стал читать.

Прочитал же он буквально следующее: «Прошу отчислить меня из состава курсантов ВИИЯ в связи с нежеланием продолжать военную службу». Для молодежи поясню, т.к. не знаю, какие порядки в Институте сейчас. Такая формулировка в то время была равносильна тому, чтобы сказать, что я, мол, Родину и партию не люблю, делу КПСС не предан и что, вообще, мне плевать на ваши коммунистические идеалы.

Правда была в том, что мне действительно было на все плевать, ибо дошел я до соответствующей кондиции. С. прочитал мою крамолу и с ужасом посмотрел на меня, как смотрят на самоубийцу. Но посмотрел без злости (как посмотрел бы Коля-Винчестер), а с сожалением и по-отечески. Потом он тяжело вздохнул, положил рапорт на стол, встал и говорит: Я знал, что так будет. Да, я знал, что так будет (не знаю, имел ли он ввиду меня, или говорил вообще), - и при этом улыбается неожиданно спокойно и по-доброму. Глядя на меня, он понял, что разводить со мной душеспасительные разговоры бессмысленно. Он понял, что я РЕШИЛ. Поэтому сразу перешел на деловой тон.

- Так писать нельзя.

- Почему?

- Потому что нельзя. Порви этот рапорт и напиши другой.

- Я рвать не буду. Я написал правду.

- Хорошо, давай думать вместе...

В результате этого военного блиц-совета через пять минут на свет появился новый рапорт, главная идея которого сводилась к формулировке широкого толкования «по семейным обстоятельствам», которую потом мне пришлось довольно неправдоподобно защищать.

Начкурса дал рапорту ход, и пошел я по кругам, как мяч в кругу баскетболистов на тренировке. Мяч - это я, а баскетболисты - это кабинеты различных должностных лиц ВИИЯ. Обработка заблудшего методами психологического прессинга продолжалась не меньше месяца, но тщетно. Последняя административная инстанция - Военный совет Института, на котором председательствовал сам Дед (А.).

Все понимали, что семейные обстоятельства - туфта, и уже только поэтому усиленный контингент огнедышащих драконов Совета жег заблудшего звуковыми залпами речей на смертельных частотах и казнящими импульсами взглядов лазерной мощи.

Мне же, честно говоря, было за них просто стыдно, а физически - утомительно. Но отгремела канонада, хотя это был еще не конец. Ждал же меня поистине приятный сюрприз.

Следующий этап - комсомольское собрание. Коля-Винчестер, отдохнув денек-другой после Совета, обрушился на ренегата-отступника с новой силой. Он вел огонь на поражение крупнокопытной картечью: Так вот пусть он положит билет на стол!!! - громыхнул он оглушительным фугасом под занавес своей патриотической речи. Это была вступительная и, так сказать, ориентирующая речь, указывающая последующим ораторам, что и как им надо делать и говорить. Лично мне комсомольского билета было совсем не жалко (эх, да и где они все сейчас?), но тут был вопрос принципиальный.

Слушайте же дальше. Произошло то, чего я не ожидал. Представьте себе, что ВСЕ выступавшие мои однокашники, включая и командиров, - а ведь не со всеми из них я был на дру­жеской ноге - стали стеной в мою защиту. Не в том смысле, что они одобряли мое решение. Нет. Но все проводили главную мысль о том, что мужик он взрослый, сам знает, что ему надо, пусть живет, как хочет, а на исключение из комсомола мы не согласны. Черный чернел на глазах.

Эта мощная солидарность курсантской братии меня по-настоящему тронула. Мы все оказались по одну сторону баррикады. Казалось бы, теперь - все, остались одни формальности и - с «вещами на выход» навстречу счастливому будущему на срочной службе.

Но здесь мудрое начальство прибегнуло к последнему средству и нанесло мне удар ниже пояса. Мол, раз у тебя «семейные обстоятельства» - так вот мы их тебе и создадим. И натравили на меня моих же родителей. Запугали моих стариков фольклором сталинских времен, и те цепко взяли меня в плотное кольцо, прорвать которое я не то что не смог, а просто не захотел.

Видимо, все-таки месячник психологического давления сделал свое черное дело. Что поделаешь. Раз Небесам не угодно, то надо смириться. На время. Смиряться тоже иногда полезно. Но смириться только для того, чтобы перегруппироваться и еще раз испытать судьбу.

Итак, я остался, где и был. Инцидент был забыт буквально на следующий день, как будто ничего и не было. И никаких последствий. Все встало на прежние места. Потом был третий курс, потом Египет, потом четвертый.

На пятом курсе вдруг опять меня потащило. Опять настал облом с надрывом. Недели две ходил, как чумной, но здравый смысл победил. Не уходить же на пятом курсе! Хотя, как я думал, из офицерства уйти будет труднее. Так что сказка продолжается: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел...

О том же, как ушел я и от лисички-сестрички, надо рассказывать отдельно, но об этом как-нибудь в другой раз. Скажу только, что уже в 75-ом, не прослужив и двух лет в золотых эполетах, я распрощался с военной карьерой навсегда.

Но навсегда ли? Судьба есть судьба. Или назовите это программой, или кармой, как угодно, но с околовоенными и другими родственными темами я связан всю жизнь. Только об этом еще одна отдельная глава, а может быть и книга.

СЕВЕР - ДЕЛО ТОНКОЕ

Североморск-70

История 1. Апрель 70-го. Дан приказ почти всей «английской» учебной группе срочно получить гражданское обмундирование на спецскладе и лететь в Североморск. Оттуда бортпереводчиками ТУ-16-ых - в Египет (ОАР) и порхать там целый год во имя мира на Ближнем Востоке. Задача ясна? Yes, Sir!

И вот мы на берегу моря. Северного. До северного полюса рукой подать. Красота - аж дух захватывает! Голые снежные сопки, уходящие за горизонт, и сводящая с ума белая ночь. Дух захватывает и от кромешной тоски.

Красивенькие ракетоносцы выкрашены в египетские опознавательные знаки, но операция, увы, откладывается. Днем мы (в форме, а гражданка на вешалке) или летаем под боком у Норвегии, или позевываем на каких-то занятиях, или постукиваем в доминишко.

Как-то светлым вечером решили мы с Сергеем Ильинским слегка оттопыриться (тогда этого словца еще не было, народный фольклор еще не придумал) в городе. Но там тоска еще пуще. Куда рулить? По курсу - Дом офицеров. Варианты? Нет! Значит туда... А там что? Ресторан «типа буфет»: есть закуски и к закуске. И вот мы за столиком. Пальто сняли и аккуратненько положили на стул рядышком. Слово за слово, стекло искрится «беленькой», все традиционно.

Потом как-то вышли мы минут на пять, возвращаемся, а пальто наших нет. Ну, блин, однако!!! Спрашиваем у тех и других. Все пожимают плечами. Well, что же делать? Думаем и рассуждаем. Ведь на дворе хоть и апрель, но не Сочи...

Но тут, откуда ни возьмись, два морячка-курсанта, блестя якорями на погонах, заходят на посадку. Сели за столик рядом и выполняют тот же обряд, что и мы. Не долго думая, мы подсели к ним. Представились и поехали: за армию, за флот, за морскую авиацию, ну, в общем, традиционно. Даже про пальто забыли. А потом вспомнили и говорим морякам, что вот, мол, ограбили нас тут как-то невзначай. А моряки нам: «Вы, сухопутные, не паникуйте, щас отредактируем», - и отвалили куда-то за кулисы буфета.

Не успели мы с Серегой обменяться мнениями, как через пару минут возвращаются будущие капитаны с нашими пальто. Во, блин, дают! (У них там в моручилищах, наверно, фокусам обучают). А за ними, раскачиваясь, плывет буфетчица и нагло лыбится. Мы рады-радешеньки, что не ляжем холодными костьми по дороге на базу и от души благодарим братьев по оружию. Но мы так и не поняли, что же это был за финт той пани буфетчицы. Может, выкуп за пальто с нас причитался какой-то? Бес его знает!

Так что, сухопутные, перефразируя красноармейца Сухова, скажу вам: Север - дело тонкое.

УГЛОВАЯ СКОРОСТЬ ПЛАНЕТЫ

Североморск-70

История 2. Чтобы лучше понять дух события, прочитай для затравки первую историю про Североморск. А здесь в качестве вступления скажу только, что, глядя на душу щемящее НИЧЕГО ВОКРУГ в североморском Заполярье, хочется надрывно петь: «Степь да степь кругом...» Крыша там едет и без вина, а все из-за того, что угловая скорость Земли там маленькая, и мышление у людей проистекает с некоторой поправкой. В этом мы смогли убедиться, как вы уже знаете, в тамошнем Доме офицеров.

Так вот, как-то днем гуляем мы (в форме) с Сергеем Лариным (фамилия изменена) по безбрежному белоснежью в районе базы, как вдруг из-под земли вырос (кто бы вы думали?) самый настоящий военный патруль. Ух ты, мать честная!

От несуразности явления мы аж присохли. Не привидения ли? Нет, живые. «Ваши документы», - это они нам. Их, наверное, тоже приморозило при виде красных погон в районе базы морской авиации за Полярным кругом. Документ у нас в аккурат есть, но увольнительных нет, да ведь и быть не могло. А он, дурко (капитан, кажись): «Вы арестованы!»

Ё-ежики колючие! Да за что? Он что, уху ел? Мы ему и так, и эдак, и эдак, и так. Но демон абсурда был как кремень, и повели нас под конвоем на «губу»: сарайчик там такой стоял.

Дали нам по здоровенной лопате и, служивые, бери больше, бросай дальше, отдыхай, пока летит. (Заметьте: бесплатный труд везде в почете).

Мы были в экстазе поверженных рыцарей. Как это так! По трезвянке и с самыми благородными движениями души мы попали в унизительное рабство по воле какого-то дебила! (Бедный. Это, наверное, Заполярье на него так действовало).

Короче, кидали мы снег часа два с перекурами. Потом, не помню: может, позвонили мы куда-то или еще как, но пришел к нам на выручку командир учебной группы. Только у него одного уже был синий загранпаспорт, который произвел на этого припадочного должное впечатление.

Мы были прощены и отпущены. Да, господа столичные военные лингвисты, где бы вы ни были, делайте поправки на угловые скорости.

ВСЕ СBOE ВОЗИ ПРИ СЕБЕ

Североморск-70

История 3. Итак, позагорав три недели под незатухающим весенним заполярным солнышком, наш малый контингент дружною толпою десантировался в родной столице.

Но вернулись мы временно и только потому, что в обществе морских авиаторов нам просто пока нечего было делать. Тренировки мы прошли, летчики нас «покатали» по кочкам и бочкам (аж брюхи выворачивало, т.к. бортпереводчик сидел в самом хвосте в кресле стрелка-радиста).

Мы оказались в режиме hot stand by: кто в «Хилтоне», кто по домам. Ни учебы, ни казармы, а на дворе теплая весна! Делать ничего не надо. Отдыхай, слушатель! И отдыхали.

Через неделю вдруг новость: никуда вы не летите, все отменяется, поедете в Египет после третьего курса (что и случилось), а пока легкой рысью марш обратно в казарму, в классы. Ленин сказал: «Учиться».

Пардон, пардон, вознегодовали мы, а как же наши чемоданы, которые остались за Полярным кругом по указанию начальства, поскольку через неделю мы должны были туда возвращаться?! Спокойно, товарищи, ответили нам, за чемоданами мы отправим гонца.

И действительно, где-то, может через месяц, полетел туда тот самый мой напарник по заполярной «губе» Серега Ларин. Возвращается он в Институт и говорит: «Ну, пошли ко мне за чемоданом. Они все у меня дома». Пошли. А у меня там, помимо прочего, еще банка шпрот была и маленькая коньячку. Открываю баул - все на месте!

Тут же мы эту маленькую и раздавили в память о приятно проведенных минутах при расснеживании заснеженного участка местности.

ИРОНИЯ СУДЬБЫ

или ЗИГЗАГ УДАЧИ ПЕРЕВОДЧИКА

Зарисовка первая. Это надо рассказывать как анекдот. Египет 70-71 гг. Стоит группа хабиров-руси (что на египетском языке значит «советские советники или специалисты»). Генерал спрашивает у майора: Сколько людей у вас в группе? На что майор отвечает: Пять человек и один переводчик. Вот тогда-то я и понял свое место,

Зарисовка вторая. Каир нас встретил городским хаосом, всеобщим сумбуром и оглушающим многотональным шумом. Шум-гам везде и всюду: вот слева ишак кричит, как ребенок, а справа ребенок кричит, как ишак. Пульсирующая какофония автомобильных сигналов в формате «стерео», шквал народной музыки с плотностью одна единица радио на 1 кв. метр в режиме «150 дб - квадро» и множество других источников. Но, как ни странно, ухо лингвиста довольно быстро начинает раскладывать по ящичкам (как на картине С. Дали) все это фонологическое громадьё.

Одним словом, к концу года мы уже лихо молотили на уличном наречии диалекта Нижнего Нила, который, как оказывается, вовсе не эквивалентен понятию «арабский язык». Правда, что до поэтической красоты алфавитного кружева этой лингвы, то ею мы любовались только глазами, даже и, не пытаясь, постичь ее загадочного смысла.

Итак, до вылета домой остается пара дней. Последние полгода я работал в Хелуане на базе по ремонту советских боевых летательных аппаратов. Переводчик (т.е. я) уезжает, а люди (т.е. группа) остаются. Меня меняет ВИИЯковец­-арабист, мл. л-т, двухгодичник (не помню, как зовут). (Хотя это было странно, потому что там нужен был именно английский переводчик).

Уж не знаю, как там кафедра арабистики строит свою программу, но мой сменщик приехал лишь с отдаленным представлением о хан­халлильском варианте языка Корана. Два дня мы ездили на работу вместе: я вроде бы как сдавал дела и передавал смену.

И вот - первый день для новичка. Сели мы в машину, и мой шеф, п-к А.А.С. говорит новенькому: Скажи шоферу, что сейчас мы поедем в Гардэн-Сити, потом на бензозаправку, потом ..» - еще куда-то и еще там что-то. Я уже всего не помню. Наш ВИИЯковец на красивом (саудовском?) арабском начинает излагать повестку дня в ритме рубайятов. Мы слушали, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни одного божественного звука. Красиво, но, увы, непонятно.

Ну, мне простительно, я не native speaker. Ну а шофер? А он недоуменно морщит свой простой шоферский лоб и, оказывается, тоже ничего не догоняет. Поворачивается ко мне с выражением на лице, мол, ну брось же ты мне спасательный круг! И с отчаянием в голосе речет: Мистер Питер, мумкин энта калем» (давай, ты говори).

Я оказался в ужасном положении: вот сейчас мне придется своим шяра-фуадским суржиком поставить брата по ремеслу в неудобное положение (ведь шофер же не понимает нюансов нашей профессиональной этики). Но А.А.С. всем людям, как отец родной, и добрейшей души человек. Это - первое. А второе - то, что, вообще, эти наши все тамошние языковые особенности и проблемы военные и гражданские спецы понимали правильно.

Ну что ж, я беру слово и растолковываю шоферу, чему надлежит сегодня быть. Тот, выслушав, не напрягаясь, понимающе кивает и алатуль - поехали! Мой же однокашник с чувством нескрываемого изумления вопрошает: Слушай, на каком языке ты ему это говорил...? Комментировать не берусь: у меня в дипломе другая классическая пара значится (английский и индонезийский). Арабский же лингвистический синдром прошу прокомментировать специалистов.

Зарисовка третья. Всего через пару дней после передачи авиаремонтной эстафеты «арабской» кафедре я уже был на втором этаже восьмиэтажного корпуса ВИИЯ. Вдвоем с начальником курса п/п-ком С.С.И. мы стояли на ковре перед генералом А., докладывая о выполнении боевой задачи. Я чувствовал себя неудобно в буквальном смысле слова. Дело в том, что, пока мы кантовались в стране пирамид, в Советских ВС произошла смена формы одежды. Надо идти представляться генералу, а формы-то нет. Не идти же к Деду с докладом в джинсах. «Так, так, - думаем мы с С.С.И. - Где же ее взять?»

Вопрос далеко на праздный: в ВИИЯ ни единой души, все на каникулах. И склады, и каптерки все закрыты. С.С.И. мне: «Иди, ищи!» Приказ был исчерпывающим по содержанию, и я двинулся в путь. Обходя все восемь этажей «Хилтона», я вдруг нахожу на втором этаже семейного ВИИЯковца в кухонно-пеленочном пару и прошу его во что-нибудь меня одеть. «Бери, - говорит, - если швы не треснут». У нас с ним разница по периметру - минимум два размера. Не беда.

Являюсь перед генералом в эдаком укороченном варианте парадной формы нового образца, хореофафически по-лезгински подогнув пальцы ног в тесных ботинках, и докладываю с нарушением Устава: «Слушатель ...», - а на погонах-то у меня лычки старшего сержанта. А что делать? Говорить: «Старший сержант...», - так ведь тоже будет нарушение.

Дед явно недоволен и, как оказывается, вдвойне, потому что была в моей внешности одна вопиющая крамола: роскошные «баки», которые я холил целый год вдали от уставных преследований. Генерал на секунду задумался и решительно произнес: С «баками» я не принимаю, - и отвернулся к окну

Мой бедный С.С.И. чуть не заплакал, как дитя, и по-уставному вывел меня из дедушкиного кабинета, наверно читая про себя какую-нибудь старославянскую мантру. (Между прочим, это ведь каламбур русского языка. Так кто же был с «баками»?).

Героически превозмогая боль в скрюченных пальцах ног, поплелся я во взвод охраны. Вроде как туда поближе. Выпросил у мужиков станок и сказал последнее «прости» своему гусарскому шику.

И вот опять мы с начкурса на ковре. С. давай меня хвалить, мол, боевую задачу выполнил с честью, получил Грамоту от Главного военного советника, привез прекрасную характеристику от инженера-полковника А.А.С. Характеристика была действительно как на выставку, но... А. взялся ее читать. Тут надо сказать, что тематика у меня в ремонтных цехах была в основном техническая. Такого примерно плана (помню ведь!): «Оправка для расконтровки замка диффузора форсажной камеры...» (да, переведите цепочку из родительных падежей, потренируйтесь). Поэтому я вел и составил толстый словарь-вокабуляр, которым мой шеф весьма гордился и за который меня крепко уважал.

Из самых добрых побуждений написал он в характеристике примерно следующее: «... тов. Ставицкий составил словарь технических терминов, который было бы целесообразно издать типографским способом...» И далее: «... если бы тов. Ставицкий смог получить специальное техническое образование, то его ценность как технического переводчика... выросла бы...»

Не ведал А.А.С., что, искренне меня любя, оказал медвежью услугу. Ибо Дед, вдоволь начитавшись дифирамбов в мой адрес (и наверняка хорошо помня Военный совет), заключил: Так что ж это ты, технику плохо знаешь, да?

Бросив «косого» на С.С.И., я понял, что он опять читает про себя какую-то молитву. Я пытался было возразить, что, мол, наоборот, прекрасно знаю, а мог бы знать еще прекрасней. Но фраза была произнесена. Да так и зависла в атмосфере кабинета. Сколько же нервных потрясений свалилось на голову п/п-ка С.С.И. в тот день!

МОЙ ЧЕЛНОК

«Первым делом, первым делом самолеты.

Ну, а девушки? А девушки потом».

(Песня из кинофильма «Небесный тихоход»).

Разгон.

Челноками их называли потому, что многие переводчики летали туда-сюда по нескольку и по многу раз. Схема в то время была примерно такой: АН-12 загружаются техникой, скажем, «Сухими» (в то время Су-7, Су-9) в Комсомольске-на-Амуре. Для перевозки одного «Сухого» или «МиГа» в разобранном виде надо два АН-12. Потом АН-12 с грузом летят на один из советских военных аэродромов в районе Будапешта, там к ним присоединяются бортпереводчики. Уже оттуда караваны или одиночки направляются дальше, в разные южные широты.

К челноку мы готовились долго, тщательно и с большим интересом. Это же не просто поездка в загранку, (что уже само по себе ОГО!), а миссия с боевым заданием и первая настоящая переводческая работа. Зубрили терминологию, потому что понимали, что ее надо знать. Наши души будоражили любопытство, нетерпение, чувство причастности к большим делам и, скажем прямо, легкий, приятно щекочущий мандраж.

Туман и форинты.

Наша команда из четырех человек ночует в Чкаловской, потому что вылет ранний. Нас разместили в уютной старорежимной офицерской гостинице с фикусами в коридорах и с серо-белыми чехлами на диванах и креслах. Выспались прекрасно. Ил-18 степенно разбежался, и через несколько часов, слегка присев на чехословацком аэродроме, мы уже заходим на посадку в Тёкеле под Будапештом. За окном белое молоко тумана и умеренный венгерский январский морозец.

Но где же земля? Наш «Ил» вздрагивает, нащупывая нужные углы по курсу, крену и тангажу, скорость все падает, а под нами все то же молоко. Мы прильнули к иллюминаторам. Ну, где же полоса? И вдруг всего метрах в пяти под нами из белого мрака выпрыгивает заснеженная венгерская земля. Мы аж вздрогнули от неожиданности, а в следующее мгновение - колеса на земле. Вот это летчик! Вот это класс! Блестящая слепая посадка!

Сбросили собственный трап, выглядываем за борт - «молоко». Спрашиваем у экипажа:

- Куда же нам идти?

- Туда, - и показывают прямо в «молоко».

- Понятно. А пограничники, таможня?

- Чего? Это советский военный аэродром.

Тоже понятно. Спускаемся на землю, отходим метров десять от «Ила», оглядываемся, а наш аэроплан в тумане уже и не просматривается. Стоп, так куда он нам сказал идти? Туда? Ну, пошли!

Видимость - на две вытянутых руки. Идем плотным строем (пригодился навык!), не растягиваясь, чтоб не потерять друг друга. Внимательно глядим под ноги, дабы видеть, куда они ступают: вперед все равно смотреть без толку. Чутье лингвистов привело нас туда, где звучала человеческая речь. Кому-то представились, с кем-то поговорили. В общем va bene!

Разместили нас в большой комнате, коек на двадцать, с торфяной чугунной печкой посередине. На тепло печка была не больно щедра, но терпкий и грустный запах кочегарки, ею распространяемый, будил в душе меланхолию.

Но вдруг открывается дверь и заходит веселый офицер с увесистым чемоданом. Только чемодан он почему-то не ставит на пол, как обычно делают в таких случаях, а грохает его на стол и начинает открывать. Хм, что же там такое? Крышка на петлях описывает полукруг, и наши глаза сами себе не верят. Батюшки-и-и!

Полный чемодан денег! Венгерских форинтов, каждый размером с маленькую простынку. Так это же местный начфин! Ну, здравствуй, дедушка Мороз, ты нам форинты принес? А он нам: Кому надо менять рубли на форинты – подходи!. Это было очень кстати, потому что кормили-то нас бесплатно по летной норме, но пиво надо было за свои венгерские покупать.

Наших экипажей пока нет, ждем четыре дня. Делать нам нечего, отдыхаем. Некоторые мужики ездили в самоволку в Будапешт, но меня как-то не тянуло. Я уже сосредоточился на Каире, мыслями был уже там и не хотел сбивать настройку выбранной частоты. Но вот экипажи прибыли, мы провели штурманское занятие по нашему маршруту и... колеса в воздухе. Набрали высоту, и вот первый инструктаж на борту:

- Вот тут, на полу кабины, видишь люк?

- Вижу.

- Это люк аварийного покидания с парашютом в воздухе.

- Понятно. А где парашют?

- Да не нужен тебе парашют.

- ??? Как?

- Если из этого люка выпрыгнуть, то наверняка под винт попадешь, и парашют тебе не понадобится.

- ??? Так зачем же тогда этот люк нужен?

- Ну, я же тебе говорю: для аварийного покидания.

- ... ??? Так зачем мне нужен этот инструктаж?

- Так положено...

«Bon voyage!» - пожелал я сам себе. Фразы «иншя-алла» я тогда еще не знал.

Каирская петля.

Долго ли, коротко ли, но вот в надире зажелтел черный Африканский континент. Неужели это настоящая Африка? Здесь наш караван из четырех машин переходит к выполнению эдакого хитрого маневра в форме петли, дабы ввести в заблуждение заморские разведки. Углубляемся на юг, летим на Каир-Международный, с которым говорим по-английски (создаем видимость, что летим туда), а экипаж в это же время говорит по-русски с нашей службой движения на аэродроме Джанаклис около Александрии.

Не долетая до Каира, мы делаем разворот на север и мягко садимся в Джанаклисе на разгрузку. Потенциальный противник надежно обманут. Обманут ли? Но к этому мы еще вернемся. Разгрузились, опять колеса в воздухе, теперь уж точно летим на Каир-Международный. В Каире два дня отдыхаем, наслаждаемся январским теплом, покупаем апельсины, помидоры и всякую дребедень.

Днем на улицах весело, жизнь кипит, но вечером город угрюмый: в Каире светомаскировка, светят только замазанные синей краской фары машин. Египет еще в состоянии войны с Израилем, а перемирие начнется только в августе. Летчики здесь уже не впервой, покупают к ужину спирт в аптеке, разбавляют кока-колой. За взлет и за посадку!

Киевский шок.

Но вот опять через Тёкель возвращаемся в январскую Москву. В ВИИЯ только что закончилась зимняя сессия, все рванули по домам. Мы туда же, не успев сдать какого-то экзамена. Но уж это от нас никуда не уйдет.

Теперь вспомним наш мудреный обманный маневр в Египте. Произошло нечто умопомрачительно неожиданное в моем представлении о военных тайнах и секретности. Каждый раз, когда вспоминаю этот момент, мне хочется пристегнуться, чтоб легче пережить эмоциональную турбулентность момента.

Приезжаю домой в Киев, включаю «Спидолу» (отличный радиоприемник фирмы VEF) и сразу ловлю «Радио-Канада» на украинском языке. Передают новости, слышно чисто, глушитель не работает, что бывало довольно редко. Текст помню дословно и даю адекватный русский перевод: «Каждые полчаса на египетском аэродроме Джанаклис близ Александрии совершают посадку советские военно-транспортные самолеты АН-12, которые доставляют в Египет самолеты МиГ-21, Су-7 и Су-9...» У меня все куда-то вдруг выпало, и я почувствовал себя, как голый перед толпой народа. Даже лицом, кажется, поплыл в область красного спектра: будто кто-то подглядел мою тайну. «Ну вот, - думаю, - сейчас назовут еще мою фамилию и будет полный халас». Но пронесло, моей фамилии не назвали. Правда, то, о чем говорили дальше, вышибло из памяти напрочь: настолько я остолбенел от услышанного.

Вот так вот. Ты думаешь, что тайна под замком, а они тебе в лоб: Да знаем мы все ...

Поистине, как написано в Новом Завете: «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным» (Марк 4:22, Лука 8:17).